Матвей стоял в стороне, оперевшись о край стола, покачивал в пальцах единственный на весь офис стеклянный бокал и выглядел откровенно скучающим.
Но не уходил.
Хотя по правилам корпоративной вежливости полагалось оставить подчиненных в покое и дать им повеселиться без надзора начальства. Но подобная тактичность, конечно, была не про него.
Я уж думала, что празднование продлится до конца рабочего дня — благо оставался всего час, — но в какой-то момент Матвей хлопнул в ладоши, привлекая внимание, и громко объявил:
— Все, повеселились — и хватит. За работу. Девочки, быстренько со стола уберите, посуду вымойте, и жду от всех отчетов к концу рабочего дня.
Девушки послушно побежали складывать еду в коробки и вытирать столы. Мужики разлили остатки шампанского в чайные кружки и поползли по рабочим местам.
Прямо у меня на глазах Паша, засовывая сразу целый эклер в рот, испачкал руки кремом, вытер их салфеткой и бросил ее прямо на только что протертый стол.
И меня прорвало.
— А что — мужчины не будут помогать убирать со стола? — громко спросила я, глядя на Пашу в упор.
— Марта! — одернула меня Вика, которая всю тусовку игнорировала меня, делая вид, что очень увлечена болтовней с Ангелиной.
Но было поздно. Девушки посмотрели с недоумением, Паша остановился и нахмурился, словно пытаясь перевести мои слова на понятный ему язык.
Уже взявшийся за ручку двери своего кабинета Матвей замер.
Обернулся к народу и пояснил с ухмылкой:
— А Марта у нас феминистка. Мыть посуду за коллегами она считает ниже своего достоинства.
Мертвая пауза длилась примерно четыре неловких секунды.
Меня рассматривали с брезгливым недоумением, словно странную зверюшку.
И с упреком.
Я даже знала, откуда был этот упрек.
Не раз и не два мне объясняли, что помогать женщинам надо «не скандалами, а делами». И лучший вариант — это присоединиться и помыть посуду, а не митинговать.
Но спустя четыре секунды механизм патриархального мира раскрошил попавшую в шестерни песчинку и продолжил работать как обычно. Женщины отправились на кухню, мужчины на рабочие места.
А Матвей подошел ко мне и встал рядом, засунув руки в карманы и глядя на то, как Леночка, неловко двигаясь из-за огромного живота, собирает пустые коробки из-под пиццы и пирожных в стопку.
— Знаешь, ты напоминаешь мне мою первую начальницу, — негромко, даже как-то интимно сказал он. — Она тоже упорно доказывала всем, что может работать наравне с мужчинами. Интересно, удалось ли ей…
— Думаю, если вы работали не донорами спермы — без сомнений, — отрезала я, не поворачивая головы.
Матвей неопределенно хмыкнул. То ли с удивлением, то ли принимая вызов.
— Если ты надеешься устроить здесь революцию — бросай эту идею.
Все-таки вызов.
— Почему?
— Такого удовольствия я тебе не доставлю.
— Это то, что вы обычно говорите женщинам, Матвей Александрович?
Он резко развернулся ко мне всем корпусом и сощурил глаза, глядя в упор.
Я отметила, что здесь, на ярком солнце, щедро текущем из панорамных окон, стало видно, что они весьма необычного цвета. Светло-светло-карие, почти янтарные. Полупрозрачные.
Словно слабо заваренный чай. Или ирландский виски.
Красивые глаза.
А вот взгляд — жестокий. Вызывающий мурашки по коже.
— Ты, Марта… — медленно начал он, и в голосе послышалась угроза.
Но нас прервала Вика.
Она буквально влетела между нами, явно испугавшись, что сейчас начнется что-то непоправимое. Раздвинула нас на пару шагов и влезла посередине, как кошка, которая не терпит, когда ее хозяин обращает внимание на кого-то еще.
— Матвей! — так радостно воскликнула она, что у меня от фальши свело скулы. — Чуть не забыла! Ты меня сегодня домой не подвезешь? Можем по пути кофе выпить, поговорить. Давно хотела с тобой посоветоваться по одному делу!
Матвей. Пятая глава
Матвей даже не посмотрел на Вику.
Лишь бросил равнодушно-раздраженно:
— Я не таксист. Вызови Яндекс.
Он и без того знал, как она сейчас на него смотрит. Снизу вверх, с собачьей преданностью ожидая подачки.
Когда-то его удивляло, что к нему активно липнут такие не очень счастливые женщины.
С разбегу назначают его солнцем своей жизни, ластятся, таскаются по пятам и выпрашивают, выпрашивают, выпрашивают крошки внимания.
Так было с самой юности, еще когда он сторонился людей и предпочитал образ мрачного мизантропа и отшельника, лишь бы ни с кем не общаться и не показать случайно, насколько ему сложно разбираться в человеческих чувствах.