Вика выкинула в окно бычок от сигареты и тут же подожгла новую, глубоко затягиваясь.
И коротко сообщила:
— Он женат.
— Отлично! Может, хоть у него мозги на месте остались!
— Неа, не остались. — Вика уже перестала плакать, и в ее тоне появилась какая-то отчаянная озлобленность. — Он всех подряд трахает, жена ему не помеха.
Видимо, на моем лице довольно отчетливо отобразился вопрос.
Потому что она бросила на меня быстрый взгляд и уточнила:
— Всех, кроме меня.
— И… что же заставляет его быть столь избирательным?
Я сжала пальцы на руле. Крепко. Еще крепче.
Какой-то хренов абсурд, а не разговор. Еще пара фраз — и я начну ее утешать.
Потому что это возмутительно — мою любимую Вику игнорирует какой-то блядун! Она охренительная, между прочим!
— Он сказал, что я… — сухой смешок и сразу кашель. — Слишком… настоящая для него. Слишком демонстрирую свои чувства. Слишком открыта. А он любит играть. «Иначе в чем смысл адюльтера?» — вот так говорит.
— В чем смысл адюльтера… — повторила я медленно, вновь откидывая голову. — Знаешь, очень хороший вопрос. Очень.
— Он абзац какой умный, — кивнула Вика. — И абзац какой интересный. И абзац какой красивый.
— Господи, нарцисс, что ли? — нахмурилась я.
— Не знаю, — пожала она плечами. — Наверное. Все красивые мужики немного нарциссы.
— Я в другом смысле. Хотя неважно. Тебе очень повезло, Вик, что он не нашел тебя интересной. Считай, в лотерею выиграла.
— Думаешь? — с сомнением спросила она.
— Уверена. Нарциссы сжирают своих жертв без остатка, поверь мне, без шансов. Я не знаю, почему он решил от тебя отказаться, но…
— Надо просто научиться играть с ним, да? В настоящий адюльтер? Чтобы ему было интересно?
Я резко повернула голову, уловив новые интонации — и ужаснулась.
Только что рядом со мной была убитая, разлетевшаяся на осколки потухшая женщина.
А сейчас у Вики блестели глаза и светилась в полутьме белоснежная кожа обнаженных рук. Словно она намазалась ведьмовским кремом Маргариты.
— Не вздумай! — быстро сказала я. — Ты чего? Вика? Ты хочешь добровольно влезть в это болото?!
— Болото — это то, как я живу! — третий щелчок зажигалки, и терпкий дым потек в салон моей машины. — Семнадцать лет болота. Мне тридцать семь, Марта! У меня было всего трое мужчин, и о первых двух я уже толком ничего не помню.
— У тебя отличный муж.
— Отличный муж, отличные дети, отличный брак… Налаженная рутина, устойчивая карьера, дом — полная чаша… Каждый день одно и то же, каждый день — до конца жизни. Никогда не поцеловать больше красивого мужика, никогда не явиться к нему в пальто на голое тело, никогда не сходить с ума от мужского голоса… Мне скоро сорок, Марта! Конец женской жизни! Я хочу хотя бы еще раз это все ощутить!
Мне казалось, я слышала ее слова сквозь толщу воды.
Не может быть, чтобы моя Вика, моя взрослая разумная Вика, уравновешенная и добрая, говорила это все.
— Слушай… — я помотала головой. — Стоп. Я поняла. Но… может быть, хотя бы не с ним? Если тебе настолько надо отдохнуть от семейной жизни — ну лети в Турцию, трахни там аниматора и забудь.
— Почему не с ним? Он готов поиграть, а мне больше и не надо! Марта! Ты никогда этого не поймешь, ты даже замужем не была! Ты не представляешь, каково это — заставлять себя каждый день хотеть мужика, о котором знаешь все, вплоть до расположения его геморроя!
— Почему не пойму? — я даже не обиделась. У меня была другая цель. — Могу себе представить. И даже могу быть на твоей стороне, когда ты пойдешь налево. Но не с этим!
— Ты просто не видела, какой он…
— Ну покажи.
Вика полезла в карман за телефоном. Ситуация явно зашла слишком далеко, судя по запароленной папке с фотографиями. С очень большим количеством фотографий, которые она листала, стараясь выбрать ту, что докажет право ее безумия на существование.
— Вот, смотри, видос. С совещания. Матвей тут…
Он был хорош.
Непристойно и жестоко красив.
И знал об этом.
Резкие скулы, точеная линия челюсти.
Лицо словно высечено из мрамора равнодушным, холодным резцом бога.
Странного коньячного цвета глаза смотрели сквозь камеру — хотя взгляд был направлен прямо в объектив.
Демонстративно дорогой деловой костюм подчеркивал его отстраненность.
Он осознанно держал дистанцию от всех, кто окружал его на этом видео. Он все делал осознанно. Каждый жест и взгляд были отточенными, словно отрепетированными.
Губы изгибались в снисходительной улыбке, как у человека, который постоянно оценивал окружающих — и находил их недостойными. Звук на видео был выключен, но даже в немой тишине было заметно, как он наслаждается собственным голосом.