— Ты же пришел без него. Потерял? Ограбили?
— Дважды мимо. Отец сказал, что в этом доме нет ничего моего. Ну, я и оставил все собранные вещи ему. Пусть делает с ними, что пожелает: будет ли он их носить или продаст — мне все равно. Но теперь у меня нет ничего за душой. Я нищ и гол, как и полагается истинному художнику.
— Раз шутишь, значит не все потеряно.
— Как тебе сказать, — он заерзал на стуле и в неловкости опустил подбородок. — Боюсь, я оставил последние деньги на билет сюда и...
— Если ты думаешь, что я тебя выгоню, Прош, то сильно ошибаешься. Здесь хватит места для двух блудных сыновей. Не беспокойся. А новую одежду мы тебе на моих выходных прикупим. Ты не против?
Лицо озарилось внутренним светом, и в комнате мгновенно развеялось напряжение, исходившее от внезапно нагрянувшего гостя. Вечер сменился ночью, и телесный двойник, помня о том, что завтра ему предстояли финальные пробы, уложил спать младшего, но сам не успел даже подушки коснуться. Снова звонил отец. Игнорирование — плохой способ решения трудностей, тогда она грозит повторяться в бесчисленном количестве раз, поэтому, осторожно закрыв дверь и выйдя на лестничную площадку, Клим ответил по телефону:
— Поздновато для семейных разговоров, ты не находишь?
— Не хами, Климент! Не сбрасывал бы вызов, и мне не пришлось бы тянуться в такую-то даль на ночь глядя. Не стыдно?
— А почему я обязан испытывать это чувство? Это не моя зона ответственности. Ты взрослый мальчик, и должен отвечать за свои поступки сам. В конце концов, тебя никто не заставлял сюда ехать. Я так понимаю, ты уже внизу?
— Понабрался тут в городе чуши несусветной и еще учить меня вздумал, сопляк.
Его голос дрожал от гнева, и телесный двойник закрыл глаза. Больше всего он не хотел поддаваться разрушительному влиянию отца и опуститься на его уровень. Когда он так много работал над своей личностью, родитель привык достигать всего криком и агрессией. Только время для уступок прошло. Он уже не тот наивный мальчик, свято веривший в нерушимость родственных связей. И он не тот, кто бросит младшего брата на съедение деспоту.
— Значит ты приехал лишь ради того, чтобы раскидываться оскорблениями? Да еще и настолько топорными. Хоть бы немного фантазии подключил. Знаешь, не хочу это слышать и пойду спать тогда. У меня завтра работа. По специальности. И, о чудо, даже оплачиваемая.
— Я у твоего подъезда, — сквозь зубы процедил он.
— Так-то лучше. Сейчас спущусь.
Сжав телефон, Клим сбежал по лестнице и на выдохе ступил за дверь. Призрак занял наблюдательный пункт на скамейке и, закинув ногу на ногу, приготовился есть метафорический попкорн.
— Ты зачем забил голову Прокопию всякой ересью? Художник-иллюстратор. Вот глупость же. Разве это профессия?
— Ничем не хуже других, — пожал плечами юноша, держа почтительное расстояние от отца, которого он впервые за долгие годы лично увидел. — К слову, решение Проша сам принимал. Моего участия здесь не наблюдается, от слова совсем.
— Скажешь тоже. Прямо рассмешил. Да один твой пример для подражания чего стоит, — мужчина сморщился и неприятно дернулся всем телом. — Взрастил в Прокопии ложную веру в свой успех.
— Откуда такая уверенность, что его обязательно ждет провал? Ты хоть рисунки Проши смотрел?
— Каракули эти, — он сделал шаг назад. — Пустая трата времени. Бестолковые сыновья у меня. Знал бы, воспитывал бы жестче.
Телесный Клим громогласно рассмеялся, да столь крепко, что согнулся пополам. Когда он выпрямился, он упреждающе поднял ладонь и вкрадчиво заговорил:
— Если все трое сыновей вылетели из гнезда, тогда, может быть, дело не в них, а в гнезде? Подумай на досуге, от чего бежали Назар и Прохор или, если быть точнее, от кого. О, я вижу, ты хочешь сказать, что никто из нас не оправдал твоих надежд. Только вот мы и не обязаны. У каждого из нас была своя тропа, но ты избрал тактику избегания. Ты раз разом сбивал и пытался заставить идти совершенно в другую сторону. Нравившуюся тебе.
— Потому что я... — начал было отец, как юноша прервал его: