Я закрылась ладонью от солнца и закончила наконец-то свой рассказ:
— С каждой неделей тетя Лина все меньше и меньше говорила, а вскоре она погрузилась в абсолютное безмолвие. Она перестала проявлять интерес к чему-либо в принципе, начала сидеть прямо как там, — я махнула рукой в сторону «Сосновой горы». — Мы стали жить одной большой семьей, по очереди ухаживая за тетей, однако, когда она перестала самостоятельно есть и принимать пищу из наших рук, мы были вынуждены обратиться к специалистам. Хотя до последнего оттягивали горький миг.
— Как давно это было?
— Лет десять назад. Нам с Сережей исполнилось по шестнадцать лет, и мы вместо того, чтобы продолжить обучение в школе, оба отправились на курсы. Я на кройки и шитья, а он бухгалтерские. Мы понимали, что высшее образование в одиночку моя мама не потянет, я тяготить ее нам было не с руки. Зато так мы могли заполучить профессию гораздо быстрее и выйти на работу, чтобы помочь ей с больничными счетами.
— То есть твое ателье — это не любимое дело, а просто необходимость для выживания?
— Нет-нет, — молниеносно запротестовала я, боясь быть неправильно понятой. — Нам действительно нравились наши будущие профессии, но выбрали мы к ним дорогу покороче.
— Уважаемо.
— Спасибо.
— За что?
— Мне правда стало легче.
Клим повернул голову в мою сторону, и я ему улыбнулась. Чисто и искренне.
— А что насчет твоих болей? Они ведь родом с тех времен? Да?
Он смотрел чересчур серьезно, а потому я не удержалась от шутки.
— Это мне положено видеть тебя насквозь. Призрак здесь ты, а не я.
— И все же. В чем дело? Мне есть с чем сравнивать, и на твой обычный сенсорный перегруз это не похоже. Колись.
Я могла бы вновь сменить тему или отмахнуться, но почему-то мне не захотелось так поступать. Увидев шанс выговориться сполна и сбросить многолетний груз с души, я разрешила себе быть откровенной. И юноша услышал то, что никто не знал, кроме меня и тети Лины.
— Впервые говорю это вслух... — разнервничавшись, я внезапно села и подтянула колени к груди. — Но в смерти папы Сережи обвинили меня. Глупо, знаю. Несправедливо, еще как. И очень больно здесь, — я постучала кулаком по сердцу и, сжала задрожавшие от досады губы. — Почему ты не предупредила о несчастье? Что ты этим хотела доказать? Или наказать меня вздумала за свои детские обиды? Какую картинку ты увидела у него в солнечном сплетении? Ну же, скажи мне! Не молчи!
Обняв себя, я замолчала. Все те обвинения эхом прокатились в голове, а вырвались из моего горла, и, зависнув в воздухе, они теперь казались такими жалкими. Ничего нестоящими. Однако по-прежнему безобразными.
— Но ты ведь не таролог, — усмехнувшись, произнес он и пересел так, чтобы оказаться напротив меня. — Ты — синестет, который отлично чувствует людей: их суть и их состояния.
— Видишь, так легко понять, но тетя Лина не смогла, хотя знала меня дольше тебя. Я пыталась ей объяснить, что моя синестезия, к которой примешана эмпатия, так не работает. Я не вижу будущее, не могу его предсказать или ощутить неким третьим глазом. И даже если бы я обратила внимания в тот злополучный день на таро ее мужа, ничего не изменилось бы. Исход был бы один. Но ее мои ответы не устроили, теперь я знаю, что она не хотела слышать правду. Только сама тете Лина в этом не призналась, а просто ударила меня по лицу.
— Вот стерва! Извиняться не буду, даже не проси, — Клим упреждающе потряс указательным пальцем. — Ни одно горе не оправдание, чтобы распускать руки, да еще и на свою семью. Ужас какой. И ты все эти десять лет несла столь отвратительный поступок в себе? Ни маме, ни брату не сообщила. Естественно, это отравляло тебя изнутри и превратило все твои поездки в «Сосновую гору» в личный нескончаемый круг ада.
— Тише-тише, не горячись, — я протянула ладони к его щекам, будто так я могла остудить юношеский пыл.