– Евочка, меня сегодня не беспокоить. Я на встрече, – говорит он и бросает взгляд на её жопу, явно желая щёлкнуть по ней, но сдерживается.
– Хорошо, Дмитрий Николаевич, – отвечает секретарь, но за дальнейшими её действиями я не наблюдаю. Полагаю, она так же вырисовывала восьмёрки до двери.
Дима поднимается с кресла, достаёт из шкафа бутылку с каким-то коньяком, два стакана и ставит это на столик у дивана.
– Я не пью, – предупреждаю, видя, что он наполняет второй стакан.
– Пускай будет, – отвечает Сафронов и присаживается в кресло напротив, притягивая между нами столик с бутылкой и стаканами.
– Курить тут можно?
– Кури.
Достаю пачку, вынимаю из неё сигарету, подкуриваюсь и откидываюсь на спинку дивана.
– Ну что? Полагаю, разговор будет долгий?
– Принимая во внимание твою реплику про «загнивающую страну», предполагаю, ты уже многое знаешь.
– Я знаю ровно столько, сколько должен знать.
Димон делает глоток, чуть прижимает губы, чтобы слизать с них янтарненькую, и начинает вещать с хрипотцой:
– Грома ты хоронил?
– Неожиданно, – удивляюсь первому вопросу, дав ему это понять возвышенными бровями.
Принимаюсь искать, куда стряхнуть пепел.
Сафронов поднимается с кресла, лезет в шкаф и достаёт пепельницу. Поставив её на столик, он тянется к своему надпитому стакану, только останавливает его у губ и отвечает: «Решил начать наш разговор с этого». – после завершает начатое.
– Да, я. Я, Руслан и его люди.
– Да-а-а, – протягивает Димочка, кивая, – твой адвокат молодец. Развалил мою долгую работу за несколько месяцев. Профессионал.
– Всё было на поверхности. Это очень лёгкое дело.
– Тогда почему вы так долго тянули с судом?
– Мы? – с насмешкой спрашиваю его. – Это не мы. То суды переносили, то проверки после смерти Грома начались.
– Причину установили?
– Сердечный приступ.
Сафронов аж заулыбался: такая причина его явно устраивает.
– Хочу рассказать тебе кое-что, – начинает он уже без улыбки. – Мы с Веней и Юркой были прикреплены к одной серьёзной ОПГ ещё в восьмидесятых. На сегодня из наших в живых остался только я. На меня было совершено больше пяти покушений. В основном они были в Испании. Одно – тут, – замолкает старик, смотря на мою пачку сигарет.
Без слов протягиваю её ему.
– Так вот… – закуривает Дима и, выпустив охапку дыма, продолжает: – В те времена, где-то в конце восьмидесятых – начале девяностых, насилие было обыденностью. К сожалению. Но для нас с пацанами это не было нормой. Мы мочили в сортирах тех, кто посягал на неприкосновенность. Не только женщин. Всех, независимо от пола. Тогда мы и сформулировали для себя «идеальное правило неприкосновенности». Оно звучит так: любое прикосновение против воли человека является преступлением. Неважно, было проникновение или нет. Даже трогать нельзя. Не говорю уж о сексе. Особенно с девственницей. Особенно если она несовершеннолетняя.
Сафронов тушит недокуренную сигарету, замахивает всё содержимое своего стакана в рот и обновляет его. А я терпеливо наблюдаю за ним.
– У нас шрамы на тыльной стороне ладони, – Дима встаёт с кресла, снимает пиджак, отстёгивает манжеты и показывает мне ладонь, повернув её боком. – Ты, наверное, видел у отца такой.
Безмолвно киваю: у Юрца действительно был такой шрам, только я никогда не спрашивал, откуда он.
Сафронов присаживается обратно в кресло и немного отпивает из стакана.
– Это наша кровная договорённость, – продолжает он. – Наказание за несоблюдение правила такое: если кто-то из нас совершит насилие, то он должен в течение недели убить себя. Как – не важно. Первым нарушил правило Юра. Ты об этом по-любому уже знаешь, – Дима начинает трясти ногой и осматривать стены, сложив руки на груди. – Я никого не насиловал. Я спал с женой Грома по любви. Всё было обоюдно. Но беременность Егором поломала мне всё, потому что в то же время забеременела моя Ленка. Я молился, чтобы Юлька на том вечере откровений не открывала рот. Полагаю, ты и про него уже знаешь.
Вновь киваю.
– Я… – с грустью продолжает Сафронов, – реально побаивался Веню. Но она подвыпила и сболтнула. Да, я знал, что Гром кувыркается с твоей матерью, но молчал. За Юрку, можно сказать, переживал. Только вот твой батя всегда был влюблён в мою Ленку. И я это знал. Поэтому и женился на ней. Назло Юрке. В одном я его жалел, а в другом, получается, что нет. Да, может, это нелогично, но… тогда я поступил именно так.
Дима снова замахивает всё содержимое стакана в рот и сжимает губы ладонью. Явно горячительное попало не в то горло. После встаёт с кресла и выходит из кабинета, а я берусь за сигарету.