Я встречно ухмыльнулся.
Максим: Ты меня теперь постоянно будешь этим подъёбывать?
Дима заржал.
Дмитрий: Ты где?
Максим: В больнице.
Дмитрий: Там что?
Максим: С Алисой.
Дмитрий: ЧТО С НЕЙ?! – резко начинает он оглушительно орать на меня так, что я автоматически отвожу трубку от уха.
Максим: Она на операции, – отвечаю ему, не поддаваясь его логичным эмоциям.
Дмитрий: ПОЧЕМУ МОЛЧИШЬ?!
Максим: Времени не было. Нам надо было действовать быстро.
Дмитрий: ВЫ ГДЕ?!
Максим: Сейчас адрес скину.
Дмитрий: Хорошо, – говорит он, наконец-то сбавляя тон, и замолкает, а затем добавляет уже строго: – Максим, не делай так больше! Это моя дочь! Я должен знать всё, что происходит с ней! Договор?
Максим: Да.
После получасового хождения по палате и судорожного угрызения себя во всём, что сейчас происходит, в неё влетает Дима и Елена.
– Ещё раз привет, – говорит отец, пожимая мне руку мёртвой хваткой. Взгляд встревоженный. Лицо напряжённое. – Что за операция?
– Там чё-то с кистами. Трубу уберут. Яичники подрежут. Врач сказала, что есть риски. Онко, бесплодие…
– Онко?! – тут же перебивает меня Елена, растерянно уходя на диван.
– Откуда онко? – Дима побледнел. – Что мне сейчас нужно сделать? Лекарства? Врачи? Что-то надо?
– Нет, погодите, – протягиваю руки, чтобы сбить этот напор. – Не торопитесь, это всё под вопросом. Там ещё какие-то анализы возьмут и уже точно скажут.
Дима суёт руку в карман брюк, а второй крепко сжимает губы, принимаясь расхаживать короткими резкими шагами по палате. Елена уткнулась в одну точку на полу и начала бессмысленно раскачиваться вперёд-назад. Они стали двумя маятниками, отбивающими разную частоту одной муки. Видимо, я поторопился вывалить на них всё разом. Надо было хоть как-то смягчить удар и сказать, к примеру, только про операцию, не вынося на них всю ту муть, которой у моей здоровенькой Алиски точно нет и быть не может! Но, с другой стороны, – они её родители. Они имеют право знать всю правду, какую сказала нам Ира.
Ожидание давило на нас троих тяжёлым бетоном. Мы существовали, уткнувшись в свои мысли, погружённые в тягостное молчание. Каждый винил себя – это читалось в наших скорбных позах. У всех глаза бегали по стенам палаты.
И вот в этом молчании я увидел нечто большее… Семью. В Елене, в Диме, в самой атмосфере, окружавшей Алиску, я разглядел то, чего никогда не знал. Я увидел любовь. Безоговорочную. Безусловную. Ту, что не купить ни за какие деньги.
Я увидел, как измученный Дима присаживается на корточки перед Еленой и безмолвно целует ей руки, лишь бы она хоть на секунду перестала плакать. Я увидел, как Елена поднимается с дивана и обнимает Диму сзади, пока он молча смотрит в окно. Я увидел, как они оба вздрагивают и замирают, прислушиваясь к каждому шороху в коридоре, в безумной надежде, что это врач. Или, быть может, нам уже можно увидеть саму Алиску.
А после этого в памяти всплывает картинка из детства: травматология, мне лет восемь… и со мной никого не было. В больницу я пришёл сам. Когда врачи дозвонились матери, она не приехала. Зато примчался батя, взгрел всю больничку, и меня тут же починили. Починили из-за матери, которая спустя несколько месяцев снова сломала мне этот же указательный палец, которым я в ссорах тыкал в неё.
Спустя полтора часа нам сообщили, что Алиса отошла от наркоза и её перевели в реанимацию. Ира, даже не раздумывая, вошла в наше положение и разрешила навестить её.
В полумраке реанимационной палаты стояла единственная занятая кровать. Моя крошечная девочка лежала, укрытая до подбородка одеялом, и была повёрнута лицом к большому окну. Я замедлил шаг, пропуская вперёд родителей. Было невыносимо больно видеть её такой – маленькой, беззащитной и такой далёкой от меня за всеми этими трубками и проводами.
Всё во мне протестовало против предстоящей поездки на Север. Как я могу оставить её сейчас? Какой я прошу от неё любви, когда сам бросаю её в такие крайние повороты судьбы, когда я обязан быть с ней? Мне хочется просто сесть рядом, взять её руку в свои и никогда не отпускать. Мне хочется обнять её, окружить вниманием и заботой...
Алиска смотрела на родителей и пыталась улыбаться, но это получалось плохо. Поначалу она будто не замечала меня, но, когда наши взгляды встретились, я увидел в её глазках такую усталость, что у меня внутри всё… Мне стало стыдно, что я – заложник своей совести. И ради этой совести я оставляю самых родных, в надежде, что они поймут, и помогаю всем тем, кто с меня требует и не даст ничего взамен. Тем, кто забудет про меня уже завтра, как только я окажусь ненужным. И это я не про тех людей, кто был в ресторане. Те заплатили мне монетой. Я про других людей...