Лисса завыла.
Звук вырвался из груди — страшный, нечеловеческий. В нём не было слов, только животный вопль загнанного в угол зверя, которому сломали кости и оставили медленно умирать, истекать кровью в грязи.
Даже Рой не выл так.
Тело согнулось, содрогнулось под этим воем, превратилось в сжатую пружину, разрываемую болью, крик прорвался через горло, и больше не осталось ничего — ни мира, ни лиц, ни звуков. Только она и этот бесконечный вой, заполняющий собой всё пространство, пронзающий воздух, стены, кожу, души.
Её рвало на части, изнутри, разрывало с чудовищной силой, сжигая в пламени стыда, отчаяния, ярости. Вся та хитрость, ложь, схемы, изящные манипуляции, которыми она гордилась, за которые цеплялась — всё оказалось ничем, пылью, иллюзией.
Она была пустотой, незначительностью.
Неуловимый Джо, которого не ловят только потому, что нет никому до него дела.
И вот теперь, в этом проклятом, пыльном, удушающем Грейвилле, среди проржавевшего металла, сухого, обжигающего ветра, среди безразличных взглядов, пустых улиц и равнодушных людей, среди песка, навечно въевшегося в кожу и душу, плотина наконец прорвалась.
Она выла. Они обе.
Забыв про контроль, про гордость, про все защитные слои, которые носила как броню, Лисса запрокинула голову и выпустила наружу тот самый крик, который сдерживала с пятнадцати лет.
С того дня, когда пальцы брата разжались у дверей борделя. Когда её мир рухнул, разлетелся на острые, беспощадные осколки, глубоко впившиеся под кожу, ставшие частью её самой.
Когда она цеплялась за него, умоляла, хваталась за рукав, смотрела в глаза — в отчаянной надежде увидеть хоть что-то человеческое: любовь, боль, жалость, сомнение. Но там не было ничего — только жажда новой дозы этой проклятой Капли.
И сейчас, в Грейвилле, где двое мужчин смотрели на неё и не понимали, не чувствовали, почему это так страшно, так больно, так невыносимо чудовищно, она снова рухнула в ту бездну.
Слёзы катились по щекам, жгли кожу, разъедали губы, оставляли солёный привкус на языке, обжигая каждую старую и новую рану.
Первым не выдержал Вектор.
— Ты серьёзно, Мрак?!
Голос сорвался, прозвучал резко и хрипло — в нём не осталось уверенности, только злость, негодование и липкий, животный страх.
— Ты доволен теперь?!
Мрак не ответил. Он просто стоял и смотрел, совершенно не понимая, какого хрена сейчас происходит.
Девушка рыдала так, как плачут люди, у которых рушится мир, ломаются опоры, исчезает последняя надежда. Она закрыла лицо ладонями, сжалась, содрогаясь под волнами отчаяния, захлёстывающими её целиком, не дающими вздохнуть.
И это было слишком по-настоящему.
— Что ты с ней сделал?! — Вектор шагнул вперёд резко, со злостью, почти с вызовом.
Мрак даже не шелохнулся. Он смотрел, и впервые за долгое время не знал, что делать. Мысли спутались, решения не было.
— Я ничего не сделал, — выдавил он наконец, собственный голос прозвучал чужим, непонятным.
Вектор замер, и в наступившей тишине вдруг стало ясно до ужаса: напарник и вправду ничего не сделал. Это был Грейвилл.
Мрак медленно вдохнул, чуть склонил голову набок, что-то решая внутри, взвешивая и приходя к окончательному выводу. Затем ровно и спокойно произнёс:
— Забираем.
Вектор растерянно моргнул, словно не сразу понял сказанное.
— Что?
— Сказал, забираем, — повторил он твёрдо, отчётливо.
Лисса не подняла головы, не двинулась с места, но её дыхание стало чуть глубже, словно вместе с этими словами в тело вернулся воздух. Она выиграла, и впервые в жизни это была не манипуляция, а чужая добрая воля.
— Вектор, это же фильтры? Грузим.
Голос Мрака был спокойным, рассёк воздух, словно сталь, оставляя после себя ясность и холодную решимость.
Лисса подняла глаза — покрасневшие, заплаканные, полные боли.
— Я не мудак и не последняя сволочь, и плевать мне на местные замашки, — спокойно добавил он, просто констатируя факт, закрывая тему для любых возражений.
Вектор напрягся, девушка судорожно втянула воздух. Но Мрак уже отвернулся, направился к броневику ровным, уверенным шагом, не оставляющим сомнений, что решение принято окончательно.
— Уходим сейчас, с деньгами разберёмся позже.
Он не дал ей возможности возразить или осмыслить сказанное. Этот разговор был для него завершён.
— Надо что-то забрать? — бросил он через плечо, не сбавляя темпа.
Лисса чуть покачала головой, медленно, словно ещё не совсем пришла в себя, пытаясь справиться с дыханием и собрать разбитые осколки сознания.
— Не надо, — выдохнула она тихо, сорвавшись на слабый, дрожащий всхлип.