Они сидели друг напротив друга, разбирая графики и карты, отмечая детали: движение пыли по сезонам, частоту радиопомех в разных районах, влияние слухов и теней на горизонте на поведение караванщиков.
— Если Рой не связан напрямую с бурей, значит, это нечто иное, — сказал однажды Жилин, раскладывая карты. — И оно действует закономерно.
— Нам нужны факты, не догадки, — коротко ответил Марцин, изучая цифры. — Караванщики фиксируют ощущения, но не анализируют.
Жилин не спорил — Рудольф был прав. Интуиция была важна в пустоши, но здесь цифры становились оружием. Он учился видеть в них скрытые закономерности: ритм исчезновений, траектории движения, циклы тревожных сигналов. Графики больше не были просто линиями, они рассказывали истории.
Работа затягивала. Дни и ночи сливались в непрерывный поток, и только тени за окном напоминали, что за столом прошли долгие часы. Пальцы ныли, глаза воспалились от тусклого света, а он всё ближе склонялся над столом, словно надеясь услышать шёпот цифр, открывающий истину.
Внутри Жилина сталкивались две силы. Одна жаждала добраться до сути Роя, шаг за шагом разбирая его следы так, как он привык разбирать пустошь — интуитивно и тщательно.
Следствие тоже было боем, невидимым, скрытым за отчётами и голосами допросов, и требовало не меньшей внимательности, чем рейд.
Другая же сторона души задыхалась. Мозг работал с цифрами, а тело скучало по рёву двигателей. Иногда пальцы бессознательно водили по столу, будто переключая скорости старой фуры. На улице Жилин невольно искал запах пироцелия — дороги, свободы. Но вокруг был лишь пыльный, застойный воздух канцелярии.
Каждый вечер он закрывал глаза и слышал пустошь: гул моторов, переговоры по радио, скрип бронированных дверей. Здесь же, в Гильдии, каждое движение было выверенным и приглушённым, эмоции дозировались аккуратно, словно лекарства.
Жилин понимал: его держали в тени не зря. Козырь нельзя разменивать раньше времени. Ещё не хватало ключей, оставались пробелы. Но чем глубже он погружался в загадку Роя, тем яснее становилось — рано или поздно придётся выйти в поле.
Ночь выдалась холодной, низкие тучи тяжело нависли над городом. В узком кабинете пахло пылью и усталостью. Жилин перебирал отчёты, когда дверь тихо отворилась, и вошёл Марцин. Без лишних слов он поставил на стол бутылку настойки, разлил по стаканам. Первый глоток жёг горло, отрезвлял разум. Разговор начался сам собой.
— Тебя ничего не тревожит в этих бумагах? — Марцин указал на стопку отчётов.
— Всё тревожит, — хмыкнул Жилин. — Чем больше читаю, тем больше вопросов.
И правда, что-то было не так. Слишком много логичных объяснений, слишком много совпадений. Караванщики рассказывали о бурях, сбоях и странных звуках, но никто не видел самого Роя. Все зацепки рассыпались, как песок.
Марцин разложил перед собой несколько страниц.
— Посмотри, — его палец скользнул по строкам. — Разные люди, разные рейды, но формулировки почти одинаковые. Будто отчёты кто-то правил.
Жилин молча сжал зубы. Эта нить вилась сквозь всё расследование. Кто-то незримо редактировал документы, подбрасывая убедительные объяснения, создавая лабиринт, в котором легко заблудиться.
И оба понимали: это был только первый слой. Жилин взял отчёт, бегло просмотрел строки и нахмурился.
— Здесь, — ткнул он пальцем, — восточный маршрут, ночь, потеря связи. Объяснили хищниками.
Марцин достал другой лист.
— А здесь — то же место, ночь, но уже песчаная буря. И снова похожий случай, на этот раз ветер. Три версии для одной ситуации.
Жилин разложил бумаги рядом, изучая формулировки.
— Видишь? «Из-за порывов ветра экипаж не смог развернуть антенны». Или: «Песчаные массы ограничили обзор».
Марцин выдохнул, задумчиво глядя на документы.
— Значит, кто-то специально создаёт иллюзию. Несколько причин, одно место. Чтобы никто не сложил общую картину.
— Или наоборот, — ответил Жилин, — хотят, чтобы картина сложилась, но ложная.
Оба замолчали. Вдали прошли чьи-то шаги, ночная Гильдия жила своей жизнью. Но здесь, в кабинете, повисло тяжёлое осознание — происходящее не случайность. Кто-то намеренно вёл следствие по ложному следу.
Допросы начались незаметно. Снова цифры, снова голоса.
Жилин был призраком допросных — голосом без лица, взглядом, которого никто не видел. Его держали в тени как важный козырь до нужного момента.
В первый день он только слушал и запоминал. Вопросы задавали другие — чёткие, выверенные. Караванщики приходили один за другим, усталые, с тяжестью дороги в глазах. У каждого своя история, но рассказы звучали одинаково.