Напряжение усилилось, пробежало по спине холодной волной, заставило мышцы напрячься в ожидании. Никита не двинулся с места. В памяти вспыхнули мгновения трёхлетней давности, когда он покидал этот кабинет, оставляя позади отца и всё, что называл своей жизнью. Тогда он уходил уверенно и решительно, но сейчас та уверенность давалась с трудом.
Щёлкнул механизм шлема. Грач вспомнил о нём с запозданием, привычным движением снял маску, открывая лицо. В глазах отца на миг мелькнуло нечто призрачное — слабый проблеск давно спрятанной эмоции, сразу же растворившейся в привычном холодном спокойствии.
Следующее мгновение застало Никиту врасплох. Он привык к неожиданным поворотам, видел, как одно неверное решение рушило жизнь, а случайный шанс восстанавливал её. Казалось, судьба уже не способна удивить его, но оказалось иначе.
Доминарх вдруг шагнул вперёд и крепко обнял сына, открыто проявив силу и искренность своих рук. В этих объятиях не осталось места ни привычной холодности, ни строгой дистанции, ни молчаливой укоризне. Исчез Доминарх — остался лишь отец, слишком долго ждавший возвращения своего сына.
Грач замер, не способный сразу осознать происходящее. Почувствовал тепло и силу отцовских рук, вдохнул запах, спрятанный глубоко в памяти. Что-то внутри, давно покрытое льдом, отозвалось тихой дрожью. Старая рана, казалось, давно зарубцованная, вдруг ожила, разбивая в один миг все ожидания от этой встречи.
— Какой же ты идиот… — тихо и сдавленно произнёс отец, каждое слово отзывалось в груди болью. Но в этом тихом упрёке прозвучало столько скрытого тепла, что Никита невольно закрыл глаза.
Руки Северина держали крепко и уверенно. Несмотря на годы разлуки и пропасть, возникшую по его собственной воле, в этом жесте не было ни осуждения, ни ненависти. Только почти забытая нежность, настолько неожиданная, что у Никиты перехватило дыхание.
— А я идиот ещё больший, — чуть хрипло продолжил отец, каждое слово давалось ему с трудом. — Почти три года считал тебя мёртвым.
Пальцы на миг сжали плечи сильнее, будто Северин боялся, что сын снова исчезнет, стоит лишь отпустить его. Затем объятия ослабли, и Доминарх отступил назад, внимательно всматриваясь в лицо Никиты. В глазах отца отражалась глубокая усталость человека, слишком долго преследовавшего лишь тень.
Северин молча подошёл к дивану и тяжело опустился на него, лишь теперь позволяя себе показать всю накопленную усталость. Локти упёрлись в колени, пальцы переплелись, взгляд устремился куда-то в пол.
— Я начал искать любые следы, — тихо сказал он. — Задействовал Гильдию, старые связи, подкупал информаторов, проверял маршруты караванов… Делал всё, чтобы найти хоть что-то. И наконец наткнулся на твой клан.
Никита молчал, наблюдая, как отец вновь проходит весь этот путь — годы поисков, разочарований, бессмысленных надежд и болезненных ожиданий.
Доминарх медленно поднял голову, заглядывая Никите в глаза. В его взгляде не было больше привычного холода, только тихая растерянность и желание понять.
— Зачем ты это сделал, сын? — произнёс он мягко, устало, пытаясь преодолеть стену непонимания, разделявшую их последние годы.
Грач стоял словно вросший в пол, воздух казался густым и тяжёлым. Он ожидал ярости, гнева, сурового приговора — всё это было привычно и понятно. Но вместо этого отец признался, что искал его, верил, надеялся. Простая правда оказалась тяжелее любого удара.
Доминарх, чья власть строилась на безжалостной логике и расчёте, три года жил надеждой, цепляясь за малейшие слухи. Эта мысль была невыносима.
Никита сильнее сжал кулаки, ощущая холод металла застёжки маски, впившийся в ладонь. Реальность снова пошатнулась. А что, если это очередной жестокий сон, навеянный усталостью долгой дороги? Сколько раз сознание уже рисовало ему такие иллюзии, после которых он мучительно пытался понять, где правда, а где обман?
А что, если Бритвенник всё-таки прикончил его в том рейде? Что, если сейчас его тело бездыханно лежит в песках, а сознание перед окончательной пустотой дарит последнюю иллюзию?
— Зачем ты это сделал, сын? Зачем убил себя для нас? — Голос Северина прорезал тишину, возвращая в болезненную реальность.
Отец ждал ответа, и молчание становилось всё тяжелее.
Грач попытался заговорить, но слова застряли где-то в горле. Ответ был мучительно сложным: сказать, что хотел другого, значило солгать самому себе. Он ведь действительно желал именно этого — исчезнуть, раствориться, вычеркнуть себя из чужих планов и ожиданий.