Ответ дался тяжело. Голос прозвучал низко, хрипло, словно принадлежал другому человеку:
— Потому что… — Никита замолчал, собираясь с силами. — Я хотел иначе…
Сделал глубокий вдох, и продолжил уже ровнее и увереннее:
— Я устал быть тем, кто решает одним росчерком чужие судьбы. — Плечи его медленно опустились, сбрасывая невидимый груз прошлых лет. — Я другой, отец. Я проще.
И сейчас, впервые за долгое время, это была чистая, горькая и освобождающая правда.
Северин молчал, не поднимая глаз, давая себе несколько мгновений, чтобы справиться с нахлынувшими эмоциями, которые слишком долго держал взаперти.
Три года назад он потерял единственного сына.
Когда в кабинет вошёл офицер Кодекса и ровным голосом произнёс: «Никита Волков мёртв», Доминарх не позволил себе даже намёка на слабость или сомнение. Он принял эти слова так, как принимал любую информацию — сухо и спокойно, без видимой боли.
Северин давно привык воспринимать смерть как неизбежную часть жизни. Сотни раз отправлял людей на гибель ради интересов города, привык принимать решения, за которыми стояли десятки жизней, и готовился, что однажды смерть постучится и в его дверь. Но когда это случилось, когда костлявая забрала сына, он не почувствовал ничего.
Опустошение, возникшее тогда внутри, было хуже любой боли. Мир вдруг утратил смысл, выгорел, оставив лишь пустоту. И лишь в этот момент Волков понял, каким важным был для него сын, и каким бессмысленным стал мир без него.Пять лет назад, после смерти жены, он устоял, сохранив внешнюю стойкость. У него оставался Никита — пусть далёкий и чужой, но всё же рядом. Пока жил сын, у Северина была цель, причина двигаться вперёд, вести борьбу и поддерживать город.
Но после исчезновения Никиты мир резко изменился.
Власть, политика и интриги стали пустой игрой теней. Потеря превратила жизнь в механическое выполнение долга перед людьми, которые даже представить не могли глубину пустоты внутри Доминарха.
Теперь, спустя три года, сидя напротив того, кого долго считал погибшим, Волков почувствовал, как внутри постепенно оживает нечто новое — тонкое, глубокое, ещё не до конца осознанное чувство.
Первый, почти бесконтрольный порыв, толкнувший его обнять сына, постепенно уступал место привычному самообладанию.
Он поднял глаза и внимательно, с осторожностью, непривычной для него, изучал Никиту, замечая малейшие изменения — выражение лица, осанку, дыхание. Перед ним был уже другой человек: сын, наследник и беглец одновременно, которого предстояло заново узнать и понять.
— Я понимаю, — произнёс Северин спокойно и чётко, — и вижу, что ты сейчас не хочешь об этом говорить, так же, как и я.
Доминарх позволил тишине немного продлиться, прежде чем продолжить:
— Поэтому скажу лишь две вещи.
Теперь он снова смотрел уверенно, голос стал твёрже, привычно строгим.
— Во-первых, ты будешь заниматься тем, чем захочешь, — короткая пауза обозначила важное уточнение: — Конечно, пока это совпадает с интересами Вулканиса.
Это звучало не угрозой, а констатацией факта. Свобода имела чёткие границы, продиктованные городом.
— А во-вторых… — Северин сделал ещё одну паузу, подбирая слова и стараясь не выдать скрытого волнения, — я хотел бы, чтобы ты остался.
Эти слова дались ему тяжелее всего, но Доминарх произнёс их ровно и чётко, удержав строгий тон и не превращая сказанное в просьбу. Лишь редкая искренность проскользнула в голосе:
— Мы носим маски, и на то есть причины, — голос стал ниже и жестче, в нём прозвучало предупреждение, гораздо большее, чем было сказано вслух. — Слухи о тебе уже покинули стены Кодекса, а значит, ты в опасности.
Он не стал уточнять, о какой именно угрозе идёт речь, оставляя сыну решать самому — довериться или задать вопросы.
— Что же мне делать? — спросил Грач, и только произнеся это вслух, понял, насколько непривычно звучит вопрос здесь, в месте, которое когда-то считал домом.
Северин ответил после небольшой паузы, внимательно всматриваясь в сына, проверяя его искренность и готовность услышать правду:
— Это зависит только от тебя, — голос прозвучал спокойно и неожиданно тепло. — Если ты решишь уйти, мои слова тебя не удержат.
Доминарх снова сделал паузу, давая словам осесть в тишине.
— Если же ты останешься… — тон стал жестче, но сохранил прежнюю искренность. — Тебе придётся понять: Вулканис и Кодекс — это не просто власть и жёсткая иерархия. Это сеть интриг, скрытых конфликтов и тонких союзов, когда-то защищавших мир от хаоса. Но этот порядок стал хрупким и устаревшим. Сейчас всё держится не столько на силе, сколько на тех немногих, кому ещё можно доверять.