Доминарх не отводил взгляда, и Грач ясно понял: отец говорит прямо, без манипуляций и скрытых смыслов.
Ещё несколько лет назад он воспринял бы эти слова иначе. Тогда видел власть исключительно инструментом подавления и контроля, считал, что любая система губительна, а свобода всегда стоит выше порядка.
Но теперь Никита знал другое.
Три года в Пустошах, среди людей, каждый день борющихся не за власть, а за выживание, многое изменили. Он увидел жестокость и отчаяние тех, кто оказался не готов к полной свободе. Хаос открыл ему своё истинное лицо: там, где нет закона, сильные всегда без жалости давят слабых.
Теперь он видел иначе и впервые действительно понимал, о чём все эти годы говорил отец. Порядок, пусть даже жёсткий и нелюбимый, иногда оказывался единственным спасением от бесконечного, беспощадного хаоса.
Северин говорил прямо, без обиняков и осторожности — Никита давно вырос из возраста, когда чувства берегут.
— Ладно, начну с главного, — произнёс Волков ровно и сухо. Спокойная прямота придавала словам ещё больший вес. — Многие из элиты уже знают. Этот факт изменить невозможно.
Он сделал короткую паузу, позволяя сказанному заполнить тишину кабинета, прежде чем продолжить:
— В шахтах заканчивается пироцелий.
Фраза прозвучала коротко и просто, но за ней стояло намного больше. Это была фундаментальная проблема ресурсов, которую невозможно было решить обычными мерами. Это означало конец привычного мира.
— У нас год, максимум два, прежде чем истощатся последние залежи, — Северин говорил спокойно, холодно, с реалистичной отстранённостью. Он давно всё просчитал. — Когда это произойдёт, Альтерра остановится. Рейды прекратятся.
Грач невольно напрягся, чувствуя внутри жёсткий, тяжёлый ком, отнимающий дыхание и ясность мысли.
— Начнётся агония, — закончил Доминарх с той же холодной прямотой, и эти слова прозвучали приговором.
Грач ощутил резкий болезненный укол внутри. Мир, где он жил последние три года, был обречён исчезнуть. Грязь, прохваты, рейды и дороги стали частью его самого, и теперь стало очевидно, насколько всё это хрупко, насколько близок крах того, что казалось незыблемым.
Случится это скоро — через два года, почти немедленно, а не когда-нибудь потом.
Останься он там, в прежней жизни, однажды утром услышал бы короткую и холодную фразу: «Горючка кончилась». Северин дал ему совсем мало времени осмыслить услышанное, продолжив тем же спокойным, уверенным голосом, удерживая сына от полного погружения в мрачные мысли:
— Пока цены на топливо остаются прежними, — Волков сцепил пальцы крепче, глядя на Никиту. На его лице едва проступала усталость человека, привыкшего контролировать всё до мельчайших деталей. — Но это ненадолго.
Северин замолчал, выпрямился, сложив руки перед собой, словно готовясь огласить приговор. Каждое последующее слово прозвучало особенно тяжело и чётко.
— Краегор продержится, дай бог, год. Несмотря на небольшое население, бароны не смогут удержать порядок. Скорее всего, сбегут в Альдену, оставив людей умирать от голода.
— Вулканис около двух лет, — продолжил он. — На строгой экономии, при остаточном производстве провианта и жёсткой пайковой дисциплине. Если сможем удержать внутренний порядок — возможно, чуть дольше.
Никита молчал. В названных сроках пульсировала обречённость мира, уже готового рухнуть.
— Альдена… около десяти лет, — Северин прищурился. — Если бароны заберут всё подчистую, вплоть до последней запчасти, может быть и двадцать. Это максимум. Скорее всего, начнут борьбу за власть, и город захлебнётся кровью.
Он снова пристально посмотрел на сына, продолжив почти шёпотом с едва различимой тенью ужаса:
— Потом выжившие, на остатках дизеля, разбегутся по Пустоши. Будут надеяться, искать еду, топливо, искать хоть что-то, чтобы в итоге — умереть.
Северин откинулся на спинку дивана, уставившись в потолок. Слова звучали бесцветно и безжизненно:
— Через двадцать лет от человечества не останется ничего. Через тридцать — песок занесёт последние воспоминания.
И добавил равнодушно, почти без эмоций:
— Это ещё если опустить последствия: каннибализм, анархию, ультранасилие. Реки крови и слёз.
Закалённый боями Грач почувствовал, как кровь отхлынула от лица. Слова отца, холодные и прямые, впивались в него словно стальные крючья. Всё, что казалось далёким и почти нереальным, внезапно стало ощутимой угрозой с точными цифрами и сроками — кошмаром, к которому мир стремительно приближался.
— Впрочем, есть и позитив, — неожиданно добавил Северин, и Никита машинально поднял голову, встретившись взглядом с отцом. — Существуют новые месторождения.