Никита чувствовал острую тоску по простору пустошей, по лагерным кострам под звёздами, по шуму машин и пыльным дорогам. Ему до боли хотелось оказаться рядом с Мраком и Вектором, снова разделить с ними путь, страх и усталость. Только теперь это было невозможно — после разговора с отцом он слишком ясно осознал тяжесть своей новой миссии.
Грач не сомневался: возможно, друзья и справятся без него, может даже найдут выход из сложившейся ситуации. Но ставить на это было нельзя. Он не мог рисковать будущим всех этих людей, надеясь на чужую удачу. Никита слишком хорошо знал, как устроены караваны: порядок держался на тонкой нити поставок, а один неверный шаг мог привести к катастрофе.
Теперь он должен был сделать то, чего избегал всю жизнь — принять ответственность. Никите предстояло не просто отправиться в очередной рейд, а помочь построить новую шахту и удержать мир на краю пропасти. Пока друзья колесили по дорогам, он должен был делать то, что всегда считал невыносимым: терпеть дисциплину, подчиняться строгому графику и ставить интересы других выше своих собственных.
Свобода, ставшая для него воздухом, была теперь отложена в сторону. Остались лишь долг и тяжёлая ответственность, от которой уже невозможно уклониться. Грач принял это решение, не скрывая от самого себя, насколько оно ему ненавистно, но осознавая, что выбора у него нет. Это была цена, которую он был обязан заплатить ради того мира, что когда-то спас его самого.
Каждое утро он приходил в тренировочный зал ещё до рассвета. Рукопашный бой, жёсткий и безжалостный, пробуждал тело, стирая всё, кроме точных ударов и отработанных движений.
С момента возвращения в Кодекс глухой чёрный шлем казался ему чужим и давящим, словно сжимал виски невидимыми пальцами. Никита чувствовал себя слепцом, новичком, впервые надевшим боевую экипировку. Годы, проведённые в «Уставнике», приучили его к точности и уверенности, но теперь эта уверенность испарилась.
Грач пробовал настаивать на тренировках без шлема, упорно и настойчиво споря с наставником, но каждый раз получал жёсткий отказ:
— Твой шлем не просто защита, это твоё оружие, — резкий голос старого воина бил, как кнутом. — Без него ты наполовину слеп и глух. Наденешь его сейчас или будешь тренироваться до потери сознания, пока не вспомнишь, зачем он нужен.
Каждое утро повторялся один и тот же ритуал: Грач стоял перед зеркалом, глядя на гладкую чёрную поверхность визора, идеально ровную и безликую. Цельное тёмное стекло скрывало любые эмоции, делая его лицо равнодушной маской.
В шлеме раздражало всё: искажённый периферийный обзор, превращавший мир в вязкое, мутное марево, приглушённые звуки, фильтруемые слуховыми мембранами. Голоса и шаги слышались ясно, а взрывы и выстрелы казались далёкими и ненастоящими. Искажённый мир был невыносим.
Каждый раз, опуская внутреннюю затемнённую пластину, Никита чувствовал, как внутри нарастает глухая злость. Хотелось сорвать с себя эту железную клетку, разбить её о каменный пол и больше никогда не надевать.
Очередной удар наставника в плечо вызвал резкий всплеск привычной, знакомой дрожи. На мгновение сознание уступило место инстинктам, злость трансформировалась во что-то другое, ясное и острое.
Грач вспомнил, как жил в Пустошах, доверяя не только взгляду, но и краю зрения, движению на периферии. Как полагался на едва слышные шаги и шорохи, предчувствуя опасность до того, как она проявится.
Он глубоко вдохнул, чувствуя, как очищенный воздух проходит через затылочные фильтры, и позволил себе принять правила шлема. Наставник атаковал снова, уверенный в своей победе. Никита уже не думал — тело действовало само. Уверенно перехватив удар, он шагнул в сторону и чётко нанёс ответный, резкий и безупречно точный, прямо под дых.
Наставник рухнул на пол, хватая ртом воздух. В зале повисла напряжённая тишина, нарушаемая лишь ровным дыханием Грача, усиленным металлическим резонатором и звучащим глухо и монотонно, словно старый редуктор. Теперь он вновь почувствовал себя частью шлема — частью чего-то большего или, возможно, меньшего, если смотреть шире, на всю Альтерру.
Стрельба в шлеме давалась Грачу намного тяжелее. Мир, сжатый тёмными линзами визора, терял привычную чёткость. Он привык доверять инстинктам и острому зрению человека Пустоши, а теперь приходилось заново учиться видеть через искусственные глаза, предательски искажающие реальность.