— Повтори, что ты видел.
— Я же говорил…
— Говори ещё раз.
Пауза. Долгая, густая, наполненная напряжением. Казалось, сейчас раздастся другой голос — раскалённый приказом или угрозой.
И тогда люди путались. Одни начинали повторять, но не теми же словами, другие замолкали, сжимая пальцы. Третьи нервно отводили взгляд.
Стало ясно: подправлены были не только отчёты.
Один караванщик — рослый, широкоплечий, с грубыми чертами лица — смотрел прямо перед собой. Голос быстрый, ровный.
— Мы не видели ничего. Только буря. Потом ветер стих, и всё. Мы искали остатки машин, не нашли. Возможно, их унесло дальше, в пески.
Жилин молчал. Человек наклонился вперёд.
— Разве я что-то сказал не так?
— Нет, — ответил он. — Ты говоришь ровно, но слишком быстро. Откуда такая точность, если вокруг был только песок?
Караванщик сжал челюсти, промолчал.
Другой мужчина, пожилой, с глубокими морщинами на лице, наоборот, медлил. Тянул слова, будто искал в пыли собственной памяти.
— Я… Я думаю… Это была буря, да… Как-то… Как-то странно. Слишком ровно всё шло. Пыль стеной, как будто её чем-то гнали…
— Чем?
Жилин слушал тишину. В ней было больше ответов, чем в словах.
Тишина допросных отличалась от тишины архива. Там её заполняли голоса прошлого — цифры, записи, выцветшие строки, которые нужно было расшифровать. Здесь она дышала напряжением, ожиданием, едва заметными изменениями в позах и взглядах.
Жилин сидел напротив Рудольфа, разложив перед собой исписанные страницы. Свет лампы отбрасывал жёсткие тени на лицо, подчёркивая усталость в уголках глаз. В помещении стояла вязкая тишина, нарушаемая лишь приглушенным тиканием старых часов. В воздухе висели запах бумаги, грифеля и лёгкий привкус пыли.
— Мы топчемся на месте не просто так, — тихо сказал он, постукивая пальцем по странице. — Всё, что старше года, бесполезно. Будто кто-то подчистил отчёты.
Рудольф прищурился, склонился ближе. Его глаза мелькнули в свете лампы, остро выхватывая смысл сказанного. Он протянул руку, пробежался взглядом по строкам, пробормотал:
— Ты уверен?
— Да. — Вячеслав кивнул. — Если хочешь реальные данные, их надо искать в документах за последние шесть месяцев. Всё старше — каша. Стирали аккуратно, не до конца. Оставляли часть, такую, что никуда не ведёт.
Рудольф скрестил руки, задумчиво барабаня пальцами по столу. Лицо оставалось бесстрастным, лёгкий изгиб губ выдавал тревогу.
— Это ещё не всё, — Жилин медленно выдохнул. Голос его звучал ровно, с едва уловимой ноткой раздражения. — Второй момент. Караванщиков натаскивают. Они не просто говорят одно и то же — они говорят это слишком уверенно. Повторяют одинаковые формулировки, детали.
Рудольф поднял бровь, его взгляд стал жёстче.
— Их готовят?
— Или они сами знают, что нужно говорить. — Жилин провёл рукой по столу, убирая разбросанные бумаги. Те шуршали под пальцами, как сухие листья. — Нам подкидывают следы, а те ведут в никуда. Проверка рассказов пожирает ресурсы Гильдии, уводит следствие в пустоту.
Тишина в комнате сгустилась, даже часы на стене замедлили ход.
Рудольф вздохнул, опуская голову.
— Значит, нам не просто мешают. Нас направляют.
Жилин кивнул, склонившись ближе. Голос прозвучал жёстче:
— И главное — нас заставляют смотреть в нужную сторону. Значит, есть то, куда нам смотреть не дают.
— Кто бы ни пошёл по этому пути, — тихо произнёс он, всматриваясь в записи, — придёт к одному из двух выводов.
Он перевёл взгляд на Рудольфа.
— Либо Роя не существует, и всё это — просто страшилки караванщиков.
Рудольф медленно кивнул, барабаня пальцами по столу. Взгляд тёмный, глубоко сосредоточенный.
— Либо он существует, но найти или отследить хоть какую-то закономерность невозможно. Тогда это стихийное бедствие: непредсказуемое, без логики, без зацепок. Будто всё, что мы видим, — случайность. А случайность невозможно расследовать.
Жилин перевёл взгляд на окно. За мутным стеклом простиралась ночь, расколотая редкими проблесками фонарей. В воздухе висела напряжённая тишина, наполненная далёкими звуками машин и шелестом документов под пальцами.
— Если бы я не видел сам, я бы тоже оказался в тупике.
Рудольф вздохнул, откинувшись на спинку стула. Лицо оставалось спокойным, в глазах таилось напряжение.
— В том-то и дело, — произнёс он, склонив голову набок. — Кто-то очень постарался, чтобы любой, кто копнёт достаточно глубоко, заблудился. Или разуверился.