Нет. Нужно место, которое обходят стороной, ямы у ремонтного блока.
На окраине, там, где воняет машинным маслом и гарью, а в грязи зияют узкие ремонтные ямы. Глубокие, тёмные, скользкие. Достаточно одного неверного шага — и сломанная шея станет последней проблемой. Такое место выбирают только отчаявшиеся.
Всё вышло из-под контроля. Она перестала планировать, рассчитывать шаги и искать выход — единственная цель свелась к тому, чтобы пережить ночь.
Лисса же всегда держала ситуацию в руках. Не позволяла себя загонять, просчитывала варианты, знала, когда рискнуть, а когда отступить.
Теперь шаги сливались в сплошной бег, мысли прыгали с одной на другую, съедая время на анализ, а в груди пульсировала одна-единственная истина: она делает именно то, чего он хочет.
Лисса ускорилась, перешла на бег, Время ускользало, секунды сжимались, как пальцы на горле. Ещё чуть-чуть — и город поглотит ночь, улицы опустеют, тени оживут.
К этому времени форпост выдыхался. Механики лениво завершали работу, вытирали руки о пропитанные смазкой тряпки, переговаривались, исчезая один за другим в узких переулках. Оставались только отголоски их голосов, скрип металла, который остывал под вечерним воздухом.
Лисса пригнулась, бесшумно скользя вдоль рядов автомобилей, ждущих своей разборки. Проржавевшие капоты торчали вверх обнажёнными ребрами мёртвых животных. Ужасная мысль. Откуда вообще такие приходят в голову?
Она обогнула груду снятых колёс и остановилась у края ремонтной ямы. Глубокая, узкая, выложенная маслянистым бетоном — она напоминала могилу.
“Я правда собираюсь туда спуститься?”
На дне, в полумраке, виднелись масляные разводы, застывшие чёрные пятна, обрывки тряпок, пустые жестяные банки, ржавые обломки металла. Инструменты, которые когда-то обронили и не удосужились поднять.
“Это отвратительное место. Грязное. Сырое. Опасное. Ты собираешься лечь в могилу, Лисса?”
Холод тянулся от земли, цеплялся за пальцы, за шею, пробирался под кожу. Сердце стучало громко, отчаянно. Выбора не было, глубокий вдох.
“Один шаг назад — и Кляп найдёт тебя. Один шаг вперёд — и ты исчезнешь. Исчезнуть — это хорошо. Правда?”
Лисса прыгнула вниз.
Ботинки утонули в липкой грязи, пропитанные маслом тряпки цеплялись за кожу, оставляя жирные, мерзкие пятна. Воздух был вязким, тяжёлым, будто его можно было потрогать руками. Он оседал в лёгких, пропитывал изнутри той же гарью и мазутом, что покрывали стены. Лисса стиснула зубы, подавляя вспышку отвращения.
“Что за жалкое зрелище.”
Она, выросшая в Краегоре среди интриг и лжи, торговка и интриганка, которая знала, как выкрутиться, добиться своего, всегда умела перехватить контроль, даже в самой паршивой ситуации. Теперь она стоит, по щиколотку в вонючей яме, загнанной крысой.
Злость вспыхнула, скрутилась внутри в плотный ком, но не принесла ни капли облегчения. Девушка прижалась к стене и замерла, вцепившись взглядом в узкую прорезь решетки над головой. Там, за ржавыми прутьями, ещё цеплялась за небо тонкая полоска багрового света — последняя отсрочка перед темнотой.
Стоило только позволить себе на секунду закрыть глаза, в темноте сразу вспыхивала улыбка. Тонкая. Насмешливая. Беззаботная. Кляп. Лисса резко вскинула голову.
“Я что, последняя дура?”
Наверное, он уже забыл о ней. Сейчас сидит в таверне, пьёт, ухмыляется, а она, ловкая, умная, вынуждена прятаться.
“Так ли всё страшно? А если он и не собирался ничего делать?”
Мысль, скользкой змёй, пробралась в сознание, и вместе с ней пришло чувство, всё это — преувеличение.
“Я сама себя загнала.”
Сердце успокоилось, дыхание стало ровнее. Теперь всё казалось не таким ужасным.
“Я всё преувеличила. Раздула до размеров катастрофы.”
Стоило только признать это, внутри что-то сдвинулось, пришло ощущение иллюзорного контроля, внутренний маятник качнулся.
Паника уступила место рациональности, тревога ослабла, страх показался глупостью. В тот самый миг, когда она позволила себе в это поверить, сверху раздались шаги.
Тяжёлые. Размеренные. Неторопливые.
Маятник рванулся обратно — девушку накрыло ледяным ужасом.
— Где эта дрянь?
Кляп стоял в мастерской, лениво оглядываясь, словно оценивая место, в котором оказался. В голосе не было ни раздражения, ни злости, только ленивый интерес, пропитанный фирменной, пугающей насмешкой.
Он развлекается.
— Может, уже свалила? — бросил кто-то, голос грубый, с оттенком веселья, будто всё происходящее было забавной шуткой.
— Нее, — ответил Кляп так же спокойно. — Ворота никто не открывал.