С Поршем пошли по разным причинам, это он понимал отлично.
Стало тошно от гильдейской возни, надоело смотреть, как наверху грызутся за маршруты и квоты, пока внизу перевёрнутые фуры гниют у обочины неделями, и никто не чешется. Кто-то не вписался в очередную реформу, словил выговор на ровном месте и вылетел, а Порш предложил место в колонне, с деньгами, едой и стволом. Несколько человек шли за ним лично: когда-то он вытащил их из такой же мясорубки, а долги в пустоши помнят долго.
Но большинство шло за простой вещью: за заработком и за шансом наконец получить что-то своё.
Каждому он говорил примерно одно и то же. Вот встанем на ноги, закрепимся, выбьем себе настоящий форпост, и будет у тебя дом. Не вилла, не хоромы. Комната в блоке или нормальный кусок в общежитии, где дверь закрывается на свой замок, а не на тряпку. Склад, стены, свет, паёк и зарплата.
Сначала этого хватало. На фоне городских реалий предложение звучало почти сказкой. Там люди ютились по углам, кочевали из подвалов в подсобки, из подсобок в чужие комнаты «пока не найдёшь своё». Работы было мало, нормальной — ещё меньше. Многие цеплялись за случайный караван, разгрузку, охрану на пару рейсов, и всё. Здесь, с Поршем, была хотя бы перспектива. Вырасти не из подсобника в старшего подсобника, а из простого стрелка в человека, который живёт на своей земле.
Только время имело свою цену.
Четыре месяца без семьи выматывали любого, у кого когда-то был рядом живой человек, а не только автомат под рукой. Сначала дело отвлекало: новые маршруты, первые спасённые караваны, бешеная суета с обустройством базы. Пахло новизной, и этот запах перебивал всё остальное. Потом устаканилось, рутина съела азарт. И вот три пустых дня подряд, и мысли начинали грызть изнутри, как та мелкая дрянь, что прогрызала мешки с крупой.
«Когда мы встанем на ноги?»
Этот вопрос уже не задавали Поршу в лицо. Но он висел в воздухе: в том, как люди молча ковыряли ложками кашу, как дольше задерживались на одной точке вместо того чтобы слушать инструктаж, как чаще смотрели куда-то сквозь стену.
Своего угла в городах не было почти ни у кого. Жили где придётся: у родственников, в забитых комнатах, под лестницами, в общежитиях с крысами и двадцатью соседями на этаж. И всё равно то существование, задушливое, тесное, нищее, теперь вспоминалось как «хоть что-то».
Форпост хотели все. Настоящий, с башнями, воротами, электричеством. Чтобы не гасить к чёртовой матери каждую лампу на закате. Хотели, но четыре месяца без дома, без нормальной жизни, без тех, кто ждёт, выматывали даже тех, кто считал себя полностью отрезанным от городов.
Порш видел это по лицам. По тому, как чаще стали вспоминать детей, стариков, жён. По тому, как в разговорах всё чаще звучало «когда», и всё реже «если».
Буквально вчера к Поршу подвалил старший, без лишних слов, сел рядом на обломок плиты, вытащил самокрутку.
— Огня? — бросил он.
Порш протянул огниво, старший принялся сбивать искры в трубку и вскоре пространство заполнилось тяжелым дымом.
Минуту сидели молча, слушали, как внизу по арке что-то шаркает.
— На будущее спрошу, — наконец сказал старший, не глядя.
— Валяй, — Порш откликнулся, понимая, что сейчас будет просьба, а отказывать этому старому воину всегда тяжело.
— У меня дочка в Альдене, — он пустил дым в сторону пролома. — Муж у неё на станции. С электрикой работает, по щитам, по линиям.
Порш дёрнул бровью:
— И?
— Пьёт, — просто сказал старший. — Нервный, руку поднимает. Она пишет, терпит. Крыша, пайка, ребёнок — куда ей.
Он помял самокрутку пальцами, табак посыпался на бетон.
— Вот я думаю… — он чуть усмехнулся. — Если совсем худо будет, приютишь?
Порш повёл плечами, осторожно потер ладони.
— Ты сам ответ знаешь, — сказал он. — Здесь и сейчас точно нет.
Старший кивнул, не обижаясь.
— Я и говорю — про будущее, — пробурчал он.
Порш посмотрел на него боком, на седые виски, на чёрные от масла пальцы.
— Доживём до своего места, обживемся, тогда тащи.
Старший хмыкнул:
— Ладно. Будем считать, что ответ «да».
— Будем считать, — отозвался Порш.
На следующий день солнце снова встало в зенит: тот же тугой белый диск над потрескавшимся бетоном, та же духота, тот же привкус пыли на губах. Люди вяло возились с железом, кто-то перебирал ленты, кто-то ради приличия протирал и без того чистые стволы. День обещал быть таким же пустым, как три предыдущих.