Под ногами валялись винтовки, жалкие кривые револьверы, тела, разбросанные по уступам в тех позах, в которых их застала смерть. Пулемёт молчал, ствол опустился к земле, ленты свисали, концами уходя в пыль.
Порш выдохнул, чувствуя, как руки наконец начинают тяжелеть, а ствол в ладонях медленно остывает: из бешеной раскалённой машины превращаясь обратно в просто старое железо, которое только что сожрало почти весь его редкий, собранный по крупицам боекомплект.
Тишина навалилась так, будто её можно было потрогать.
Техничка подгрохотала по россыпи и вытянула их джип лебёдкой. Железо скрежетало о камни, из-под колёс сыпалась стружка вперемешку с содранной резиной. Рядом уже снимали пулемёт со станка, сгребали патронные короба в кучу, оттаскивали тела в сторону, чтобы не мешались под ногами. Руки работали на автомате, делали привычное дело, пока головы ещё не успели по-настоящему включиться.
Потом начался пересчёт.
По именам, по позывным, и сразу пошли провалы. Там, где должен был откликнуться голос, отвечала тишина. Кто-то считал по пальцам, сбивался на середине, начинал сначала, словно надеялся, что в следующий раз цифра окажется другой.
Половина. Из этой мясорубки не вернулась почти половина команды, а ещё треть держалась на ногах только потому, что адреналин не успел выйти из крови. Когда иссякнет, кого-то придётся нести на руках.
Трофеи свалили в кучу у сгоревшей машины: стволы, сумки, пара коробов с лентами. Всё это лежало в пыли и выглядело мусором, мелкой сдачей, которую швырнули в лицо после того, как забрали настоящую цену.
Порш стоял среди своих и чувствовал на себе их взгляды.
Никто не кричал, не лез с вопросами и обвинениями. Просто смотрели: молча, тяжело, с тем выражением в глазах, которое хуже любого крика. Лица серые от пыли и усталости, плечи опущены. Кто-то сидел на корточках рядом с телом и не мог заставить себя встать, другой грыз ремешок шлема, не замечая этого. В воздухе висело то, что никто не решался произнести вслух, но что чувствовали все до единого: нахрена?
Порш знал ответ, и ответ был до тошноты простым — он сам.
Сам вывел их в эту кашу, сам не остановился на подходе, не выслал вперёд разведку, не подождал, пока картина прояснится. Поддался на чужое «скорее-скорее, там наши гибнут», и вот теперь его люди лежали в пыли вперемешку с рейдерами, и отличить своих от чужих можно было только по нашивкам да по тому, как сжималось что-то в груди, когда узнавал лицо.
Гвоздь, который две недели назад чинил ему подвеску и ржал над кривым болтом, обещая, что эта колымага ещё всех переживёт. Сойка, вечно собиравшийся вернуться в Вулканис к сестре, но каждый раз откладывавший, «ещё один рейд, и точно поеду». Кремень, молчаливый и надёжный, из тех, кто прикрывает спину и никогда ничего не просит взамен.
Они пошли за ним. Поверили в базу, в форпост, в будущее, которое он обещал построить. А он привёл их сюда, на эти камни, под этот крупнокалиберный станок смерти. В груди было пусто и гулко, как в брошенном ангаре, где когда-то жили люди, а теперь только ветер гоняет пыль по углам.
И именно в этот момент к краю побоища лениво выкатилась вулканисовская машина.
Она не торопилась, не пыталась изображать участие в том, что здесь произошло. Просто выплыла из пыли и остановилась в стороне, на безопасном расстоянии от тел и крови. Бронекорпус без единой свежей царапины, краска целая, ствол на башне сухой и чистый: ни следа нагара, ни одного выстрела за весь бой. Они стояли в тылу и ждали, пока чужие люди умирают за их груз.
Из люка выбрался полноватый тип в бронежилете, натянутом поверх мягкого живота. Лицо сытое, чуть припухшее от недосыпа или лишней выпивки, а глаза холодные и ленивые одновременно, как у человека, который давно привык отдавать приказы и никогда не оказываться там, куда они ведут.
Он спрыгнул на землю, небрежно отряхнул рукав от несуществующей пыли и двинулся к Поршу походкой заказчика, который приехал принять работу у подрядчика.
Спрыгнул на землю, отряхнул перчатки и сразу принялся раздавать указания — своим и Поршу заодно, не разбирая, кто есть кто. Говорил так, будто стоял на плацу, а не посреди ещё тёплых трупов.
— Раненых свести вон туда, — ткнул пальцем, даже не глядя, кто свои, кто рейдеры. — Технику собрать, что на ходу. Пулемёты оформить, погрузить. Грузы проверить, опись составить. Давайте быстрее, времени нет, нас ждут на точке…
— Ебало завали.
Голос Порша прозвучал негромко, почти вкрадчиво, но офицерский поток оборвался, будто кто-то выдернул провод. Толстяк дёрнулся, повернул голову на звук, и только тогда, кажется, заметил, что перед ним не подчинённый. В нескольких шагах стоял человек в пыли и копоти, с чёрными разводами чужой крови на броне, с оружием на ремне и смертью на подошвах ботинок.