С ядром он поднимет свой форт. Настоящий. Свой.
Командир стоял перед контейнером, и в голове уже разворачивались чертежи, планы, расчёты — всё то, что он гонял бессонными ночами, прислонившись спиной к холодной стене.
Резкий окрик полоснул по воздуху, выдернув его обратно.
— А ну от контейнера отошёл!
Офицер Вулканиса шёл к кузову, расправив плечи, снова уверовавший в свою правоту. Лицо приобрело то выражение хозяина, которое появляется у людей, когда они чувствуют под ногами твёрдую почву приказов и полномочий. Подойдя ближе, он грубо оттолкнул плечом одного из бойцов Порша, который возился рядом с ящиками, и скользнул по остальным тем же презрительным взглядом, будто перед ним не люди, которые только что полегли за его рейс, а грузчики, которые слишком медленно работают.
Порш уже знал, что сейчас сделает.
Внутри всё встало в одну линию, ясную и холодную: половина отряда в земле, город, который считает их расходным материалом, и чёрный контейнер в кузове, единственный шанс на свой форт. Оставалось только поверить самому себе, что он действительно на это пойдёт. Принять решение до конца, без оговорок, без надежды отмотать назад.
«А, сука…» — мелькнуло где-то на краю сознания. Похрен. Пусть руки будут в крови по локоть, зато у пацанов и их семей появится шанс на стены и свет, а не на вечные матрасы в чужих подвалах, не на жизнь как у крыс под чужими ногами.
Он украдкой проверил своё железо. Реликвия лежала под рукой, привычная, надёжная, с вытертым воронением и царапинами на кожухе. Магазин последний, обойма сидит плотно, и патронов к этой штуке он, скорее всего, больше нигде не найдёт. Но этого заряда хватит на одно решение.
Своих поднимать на это было нельзя. Они не рейдерьё, не шакалы подзаборные. Условный знак, короткий жест — «валим городских»? Замнутся, не поймут, часть просто не решится. Кто-то ещё верит, что с Вулканисом можно играть по правилам, что контракт это контракт, что слово города чего-то стоит.
Значит, всё ложится на него одного.
Он двинулся к офицеру неспешно, будто собирался продолжить спор. Каждый шаг ровный, тяжёлый, без суеты.
— Ты чего вообще раскомандовался? — голос поднялся сам, глухой, с хрипотцой от пыли и пороха. — Ты кто такой, сука, вообще?
Офицер развернулся, подбородок выдвинулся вперёд, плечи расправились. Привычная поза человека, который всю жизнь прикрывался должностью.
— Я глава боевого звена городского крыла, — прошипел он сбивчиво, но с нажимом. — И ты, вольный, сейчас закроешь пасть, пока я не…
— А докажи, — перебил Порш, шагнув ближе.
Вокруг стало тише. Люди, занятые до этого ящиками и покорёженным железом, замерли, повернули головы. Фразы повисли в воздухе, недоговорённые.
— Чего? — офицер не сразу понял.
— Документы покажи, блядь, — не отступал Порш. — Или ты их тоже рейдерам отдал вместе со своими яйцами?
Кто-то хмыкнул, нервно, коротко. Кто-то перехватил ремень автомата, ожидая, во что это выльется. Ситуация балансировала на грани смешного и страшного, и только тела вокруг напоминали, что смеяться тут нечему.
— Ну пойдём, — процедил офицер, разворачиваясь к своей машине. В голосе звякнул металл, самодовольство человека, который сейчас всем покажет, кто тут главный.
Этого Порш и ждал.
Они подошли к броневику. Офицер полез в салон через боковой проём, склонился внутрь, опираясь одной рукой о кромку, а второй принялся рыться в бардаке из планшетов, папок и пластиковых коробок. Спина широкая, открытая, беззащитная.
Порш не стал торопиться. Обошёл корму, задержался у заднего стекла. Стукнул костяшками по бронированному стеклу, коротко, почти дружелюбно. Жест «свой», ничего особенного.
Внутри шевельнулись. Один из городских обернулся, губы дёрнулись:
— Чё надо?
Порш поднял руку, изобразил привычное движение, «огоньку дай». Бытовой жест, который срабатывает везде, даже здесь, посреди трупов и гари. Через пару секунд стекло поползло вниз, из салона высунулась ладонь с огнивом, искра мелькнула в пыльном воздухе.
Мелочь, рефлекс, на эту секунду он и рассчитывал.
Пистолет-пулемёт уже лежал в другой руке, как продолжение тела. Движение вышло коротким и точным: ствол прошёл в щель опущенного стекла, описал дугу внутрь.
Порш выжал спуск.
Железо взвыло, выплёвывая всё, что оставалось в магазине. Очередь тянулась длинной непрерывной струёй, пальцы онемели на рукояти, но он не отпускал. Внутри салона всё смешалось в один звук: треск, крики, глухие удары тел о металл и обшивку. Стёкла разлетелись осколками, чей-то тонкий вой превратился в хрип и захлебнулся. Запах пороха выдавило наружу вместе с густым тёплым воздухом, в котором было слишком много железа.