Порш выдернул ствол из проёма, отступил на шаг, будто в нём ещё оставалось право отойти в сторону от собственной работы. Внутри что-то скрипнуло: чьи-то подошвы проехались по залитому полу, дёрнулись и замерли.
Потом стало тихо, так тихо, что он услышал, как где-то за спиной кто-то из своих сглотнул. Порш понимал: только что он пересёк черту, из-за которой не возвращаются.
Не рейдерам пулю в затылок, тем, кто пришёл сюда под городским флагом. Официальный конвой, представитель Вулканиса, люди с документами и полномочиями. Теперь они лежали в салоне с дырами в телах, и кровь стекала на пол, капала наружу через пороги.
Он не знал, что скажут свои. Кто-то, может, выдохнет с облегчением, эти суки заслужили. Кто-то увидит в нём того самого шакала, которым его всегда считали наверху: вольный, отморозок, рано или поздно сорвётся с цепи. В любом случае назад дороги уже не было: ни к Гильдии, ни к Вулканису, ни к спокойной жизни под чужой крышей.
Он рывком обернулся к своим.
Народ застыл: кто с ящиком в руках, кто полусогнутый над раненым, кто просто посреди шага. Пыль висела в воздухе, медленно оседая на плечи и стволы. Пара бойцов уже подняла автоматы, приклады вжались в плечи, и дула смотрели прямо на Порша. Руки подрагивали, но держали линию, на уровне груди. В глазах читалось одно: съехал, командир? Крыша потекла? Сейчас начнёшь валить всех подряд?
Порш перехватил эти взгляды и сразу понял, чем пахнет. Пистолет-пулемёт он выбросил в сторону, не глядя. Железо шлёпнулось в пыль, подняв маленькое облачко. Ладони поднял перед собой, высоко, пальцы растопырил — пусть видят, что в руках пусто.
Из строя вышел один из старших. Шрам, с которым они ещё под гильдейским флагом выжигали трассы, таскали грузы через мёртвые зоны и делили последний глоток воды. Лицо у него было каменное, под глазами чёрные разводы от пыли и усталости, и сейчас на этом лице не читалось ничего, кроме холодного непонимания.
— Ты какого хера сотворил? — выдохнул он. Не крикнул — спросил, и от этого стало только тяжелее.
Вокруг поднялся шорох голосов, как волна перед штормом. Кто-то сплюнул и выматерился, кто-то прошептал «нас теперь тут закатают на хер», кто-то просто дышал тяжело, не в силах сложить мысли во что-то связное.
— Там ядро, — глухо сказал Порш.
Фраза отрезала гвалт, будто ножом. Голоса смолкли, осталось только завывание ветра в пробитых дверях да редкий стон раненого где-то позади.
— Что? — Шрам не сразу поверил, переспросил, будто ослышался.
— Пойдём, — Порш кивнул подбородком в сторону вулканисовского броневика. — Сами посмотрите.
Они подошли к чёрной туше машины. Порш дёрнул ручку грузового отсека, створки разошлись с натужным скрипом, выпуская наружу дух раскалённого металла и пыли. Внутри, среди креплений и строп, стоял контейнер: большой, тяжёлый, весь в маркировке. Жёлтый ромб, чёрная молния, предупреждающие полосы. Даже мёртвый, неактивный, он заставлял что-то холодеть в животе.
— Ядро, — повторил Порш. — Целое.
Несколько секунд никто не говорил. Смотрели на контейнер, потом друг на друга, потом снова на контейнер, будто ждали, что он исчезнет или окажется чем-то другим.
Порш повернулся к своим. Голос прозвучал сипло от порохового дыма, но твёрдо, без дрожи:
— С этой штукой мы поднимем свой форпост. Не байки у костра, не «когда-нибудь потом» — настоящие стены, свет круглые сутки, комнаты под замок. Для нас. И для тех, кто сегодня остался лежать на этих камнях.
После расстрела над дорогой повисла тишина, густая и неподвижная. Песок вокруг машин был усыпан гильзами, из пробитых дверей тянуло горячим железом и кровью. Ветер лениво перекатывал по колее клочья пыли там, где минуту назад ещё суетились живые.
Первым прозвучало не обвинение, а сухое замечание кого-то из своих: так оставлять нельзя. Любой следак, если дойдёт до расследования, разберёт эту картину по косточкам. По дыркам в броне, по углам входа, по тому, как лежат тела, сразу станет ясно — этих уложили не в бою, а потом, когда машина уже стояла и не огрызалась.
Порш ждал, что после очереди народ отшатнётся от него окончательно. Кто-то потребует сдать ядро, заговорит про трибунал, про то, что с городом так нельзя. Не случилось. Люди держались настороже, смотрели исподлобья, каждый ушёл в себя, но никто не двинулся к оружию. Доверия больше не было, зато остался расчёт.