Полицейские, парамедики и душеприказчик покойной прибыли одновременно. К тому моменту «мерседес» уже водворили в гараж среди заброшенных построек сельскохозяйственного колледжа в Пламптоне, а предводитель волонтеров – кряжистый йоркширец по фамилии Уэзербёрн[131], с ёжиком седых волос, специфическим чувством юмора и тридцатью годами опыта, – выкатывал насос на лужайку перед домом, пытаясь вывести его обратно на Колдмортон-Лэйн так, чтобы газон не слишком пострадал. Уэзербёрн высунулся из кабины и сказал врачу:
– Что бы там ни заметили те, кто нам позвонил, а пожара не было.
– Вы уверены?
– По делам мы его обычно узнаём[132].
Доктор сверкнул белозубой усмешкой и воздержался от ответа, чтобы не охрипнуть, перекрикивая рев дизеля.
Вскоре после этого он стянул припудренные тальком перчатки из нитрила и возвестил окружившим его полицейским:
– Инсульт. Обширный.
Все его сотрудники знали Анну Уотермен.
– А что это у нее в руке?
Когда предмет извлекли из пальцев умершей, это оказался внешний жесткий диск в отполированном титановом футлярчике с портом подключения – таким древним, что сейчас только в музеях и встретишь. Они передали его по цепи, пощупали глубокие царапины на уголке. Парамедики тем временем водрузили труп на тележку и с видимым усилием покатили ее по лужайке, оставляя глубокие следы в росистой траве. Доктор взглянул им вслед.
– Хорошая была старушка, – сказал он, ни к кому в особенности не обращаясь. – Немного чокнутая, как и все в ее поколении.
Неожиданно накатила депрессия; он оперся на ограду под фруктовыми деревьями и стал смотреть, как рассеиваются клочья тумана над рекой за лугом. Ему было тридцать. Возраст Анны его тяготил. Она видела мир в годы, когда все еще гордились будущим и пускали, как и экономика, восторженные пузыри. За спиной доктора конфигурация полуразваленной беседки вдруг стабилизировалась. Взметнулась пыль, изнутри послышалось слабое царапание.
– Думаю, там какое-то животное, – заметил один из полицейских.
– Тогда поторопитесь, спасите его, – посоветовал доктор не оглядываясь. Рассмеялся. – Но вряд ли у него страховка.
Оставив их заниматься этим, он прошел в дом, чтобы связаться с дочерью покойной и формально уведомить ее о случившемся.
Когда явилась Марни Уотермен, ее ждала записка. На листке бумаги аккуратным почерком были описаны требуемые от нее действия; доктор также оставил брошюрку, озаглавленную «Как вести себя в случае смерти близких». Она сложила записку вдвое, потом еще раз вдвое. Никто понятия не имел, что случилось с беседкой, а тем более с котом. Марни посмотрела немного, как полицейские копаются в обломках, выкликая кота; было ясно, что домашних животных ни у кого из них не водится. Остановив машину пропустить «скорую» на узкой дороге между Коттисхэдом и Уиндлсхэмом, она и не подумала, что там может лежать ее мать.
– О, Анна!.. – произнесла Марни таким тоном, словно Анна ее в чем-то подвела.
Она повторяла это про себя, на разные тона и голоса, все утро, пока говорила с полицией, ехала в Льюис опознать тело матери в морге, заполняла бумаги и отдавала распоряжения.
О, Анна!..
Звучало это презрительнее, чем должно было. На самом деле она скорее от разочарования это себе нашептывала.
Четырьмя часами позже она стояла в дальнем углу сада, где, оставленная наедине с собственными мыслями и солнцем, допустила ту же ошибку, что и пожарные. Впрочем, ей показалось, что на месте беседки не груда янтарно мерцающих угольков, а иллюстрация из старомодной книжки для детей. Ей на миг померещилось, что там стоят бочонки и шкатулки в бронзовых обручах, чье содержимое – уж наверняка «сокровище»? – высыпалось на пол отполированной морем пещеры, и в сумраке трудно отличить покрытые соляным налетом камушки от изумрудов с куриное яйцо, а водоросли от тканей, расшитых богатыми и странными узорами.
Сморгнув, она превратила семиотический бутик в нечто более доступное пониманию: картонные ящики, порой двадцатилетней давности, набитые хламом, который Марни практически удалось выбросить из головы. Отцовская коллекция старинных карт и шторы, которые выбрасывать отказывалась уже Анна. Рождественские елочные игрушки. Игрушечная железная дорога «Хорнби», так и не распакованная. Пушка. Пластиковая посуда разных цветов, слишком маленькая для пикника, слишком большая для игрушки. Инвентарь фокусника, который Марни собирала в семилетнем возрасте, когда твердо решила стать престидижитатором: мотки поддельной лакрицы, якобы рентгеновские очки и якобы неснимаемые наручники. Лакированная японская коробочка: брось в такую бильярдный шарик – и можешь с ним попрощаться, хотя, если встряхнуть, слышно, как он где-то там внутри колотится. Чашка с отражением лица на дне: лицо это не было ее собственным. Сердечко на Валентинов день с диодной подсветкой. Детские игрушки из китайской пластмассы низкого качества, дешевой резины и перышек, сами по себе тривиальные, а теперь – подлинное сокровище для коллекционера[133].
131
Weatherburn (
132
Все эпизоды с пылающей беседкой Анны Уотермен, вероятно, отсылают не только к библейскому сюжету о явлении неопалимого куста Моисею (к тому же Уэзербёрн иносказательно цитирует Мф. 7: 16: «По плодам их узнаете их. Собирают ли с терновника виноград…»), но прежде всего к финальной сцене пожара готландского дома Александра из фильма Андрея Тарковского «Жертвоприношение»; там на последних минутах тоже появляются медики и увозят Александра, как здесь Анну, которая, подобно персонажу Тарковского, приносит себя в жертву ради спасения человечества от холокоста войны. Для трилогии характерны сквозные отсылки к творчеству Тарковского, помимо названного фильма, особенно к «Зеркалу».
133
Этот фрагмент почти без изменений перенесен сюда из «Света», где фигурирует при описании экспонатов витрины ретролавки во снах Серии Мау Генлишер.