Так все и шло до сегодняшнего утра.
Закончив разговор с Хелен Альперт, Марни уставилась в окно дома на Колдмортон-Лэйн, который, очевидно, теперь стал ее собственностью, и стала размышлять, что дальше. Она проснулась неожиданно счастливая после необъяснимых приступов тревоги прошлой ночью, торопясь поделиться результатами тестов с Анной, хотя облегчение, принесенное отсутствием раковой опухоли, не могло превозмочь ужас перед совершенно новым будущим, где вероятность рака укоренилась раз и навсегда; и вот нате, Анна умудрилась снова от нее ускользнуть, изловчилась до конца остаться недоступной матерью. Марни чувствовала себя невесомой. Рано еще было забирать Энни Мэй из школы; уклоняясь от дальнейших неприятных перемен в своем образе жизни, кот Джеймс торопливо поел и шмыгнул под гардероб. Марни вымыла тарелку с остатками ужина Анны (там была посудомоечная машина, но она не сумела себя заставить ее включить) и стала бродить по дому. У Анны остались бумажные книги. В их подборке ощутимо проявилась ее личность: книги по психологической самопомощи тридцатилетней давности, романы о том, как женщины обретают себя, альбом фотографий «Явления личности», даже книги какого-то мужика по прозвищу Личность[135]. Она включила телевизор, но услышала только про то, как индийцы снова вторглись в Пакистан, и выключила опять.
Десяти или пятнадцати минут не прошло, как в саду кто-то возник. Это был парень лет шестнадцати, немного ниже Марни ростом, в узких серых джинсах, закатанных до половины щиколоток. Белая футболка была ему мала, а черные сапоги на шнуровке покрылись засохшими пятнами и брызгами желтой или розовой эмалевой краски. Мальчишка привел собаку, длинноногого бордер-терьера с шерстью цвета песка, короткой и жесткой, и неряшливыми ушами. Мальчишка и пес остановились посередине лужайки. Обоих словно зачаровал вид обвалившейся беседки.
Марни высунулась в окно.
– Извините! – позвала она. – Извините, могу я чем-то вам помочь?
Он ее словно не слышал. Марни вышла на лужайку и остановилась за его спиной.
– Извините! – окликнула она снова, чуть громче, чем намеревалась. – Вы не против, если я поинтересуюсь, что вы здесь делаете?
Он подскочил от неожиданности. Лицо у него оказалось обветренное, словно он жил где-то на холмах Даунса под постоянными порывами. Руки – жилистые и сильные.
– Я не знаю, что вы себе подумали, – ответил он, – но я пришел к женщине, которая тут живет.
Он выжидательно уставился на нее, потом, когда Марни не нашлась что сказать, продолжил:
– Она старая. Она тут уже много лет живет. Она ходит за покупками в Уиндлсхэм.
Он дернул плечом, то ли полупожал, то ли поморщился.
– Некоторые ее любят, некоторые нет. У нее работа бывает.
– Какая работа?
Да не сильно много работы, сказал парень, просто покрасить.
– Я недалеко живу, – сказал он. – Она говорила, если мне нужна будет работа, я могу позвонить.
– Тут нет работы. Тут ни для кого нет никакой работы.
Парень попытался осмыслить услышанное. Марни заметила, что он, кажется, ориентируется только на буквальный смысл слов, а язык жестов, тон или голос игнорирует.
– Она ходит за покупками в Уиндлсхэм, – повторил он, будто это все объясняло. – Она берет пинту «харви».
Он утер лицо левым предплечьем. Собака неожиданно гавкнула: звук получился негромкий, но резкий и раскатился по саду, словно плач какого-то менее известного животного.
– Это у меня новая сука, – сообщил он Марни. – Я ее у тех, внизу в имении, взял. Некоторые говорят, что она опасная, но я-то знаю, что нет.
Перебирая передними лапами, собака принюхивалась к воздуху заостренной мордочкой и казалась слишком маленькой, слишком услужливой, чтобы кому-то причинить вред. То и дело она переводила взгляд с Марни на мальчишку, словно ища подтверждения увиденному. Да, хотелось объяснить Марни, это трава. Это лужайка. А вот дерево, и на нем голубь сидит. А это груда досок на месте беседки моей мамы, похожей на русский теремок: все верно. Сегодня утром мама умерла. Как это на нее похоже: умереть без одежды, на пороге русского теремка-беседки, чтоб ее пожарные нашли. О ней многое можно сказать по одному этому. И я не знаю, вдруг подумала она, что скажет Энни Мэй.