Хотя вот некоторые старые постановочки уже шли с другим составом. И Владислав всё никак не мог понять, почему Мотька роли эти отдал. Не для этого он их писал, не для этих молодых, амбициозных, пусть и талантливых, но не тех актёров. Видел он эти спектакли. Ходил. Честно надеялся увидеть, что так же, как Матвей, понимают роли и исполняют. Но всё не так было.
Неожиданно начинает стучать в висках… от этой вот, откуда-то из самой глубины поднявшейся грусти, словно осадок кофейный горький, какой… В сердце же будто кто-то острую иголку вонзил, да ещё и потыкал, точно куклу Вуду. Эх, утёр пот со лба Влад, тяжело ему даются такие размышлизмы.
Ладно — старое играть перестал — это одно. Может, наскучило человеку. Неизведанного захотелось. На Мотю это похоже — вечно гонимый странник. Но этот сценарий же — совсем новая вещь. И уверен был создатель, что, исполненная Матвеем Андреевичем, прогремит она, если не на весь мир, то на страну точно. А друже отчего-то морозится, не идёт на нормальный диалог. Вот и сейчас, словно бы в спешке тему переводит:
— Как Лизка? Как Гоша?
Влад хмыкнул. Конечно, он завсегда готов поговорить о жене и сыне, но уж слишком нарочито это было сказано. И оттого неприятным чем-то мазнуло в душе. Будто Мотя таким образом стрелки часов переводил. От себя. И своего нежелания, с какой-то непонятной стати возникшего, его сценарий новый обсуждать и в пьесах стареньких играть. Точно он так от него морозится… Так непохоже! Ну, не устраивает его Владислав как драматург — ты прямо так и скажи, будь мужиком, не увиливай. Сколько лет уж дружат — к чему ужимки эти?
Да — больно будет. По живому резанет, без анестезии. Но уж лучше так, чем и дальше нарыв этот зреть будет, а однажды прорвётся и не останется ничего… Ни следа прежней дружбы. А сейчас Матвей сидит перед ним привычно чуть сгорбленный, глаза какие-то виноватые… Но при этом не выглядит он так, будто камень за пазухой приготовил. Скорее наоборот — его самого булыжником этим хорошо так пришибли.
Влад вздохнул, привычно засовывая своё раздражение поглубже внутрь. Отчего-то дойти до конца и самому схватить друга за грудки и дело прояснить у него руки не поднимались. Вот раньше, помнится, пожалуйста… Владислав за словом в карман не лез, да и профилактических пинков мог прописать, живительных, на раз-два. То, что он по призванию лирик — ещё не значит, что его в клирики по жизни записывать надо. Он в таком дворе вырос, с такими хулиганами якшался…
Многие из коллег — из той породы хлипких интеллигентов в третьем поколении диву давались, что ему такие тексты подвластны. С таким-то прошлым в анамнезе. А вот поступил — да, в театралку, хотя прочили школьные учителя стройным хором — ПТУ в лучшем случае. И без везения не обошлось, попался в комиссии мужичок, что в шалопае с не лучшим аттестатом искорку разглядел таланта. Ну и вот…
— А что Лиза — оперирует, скоро вот заведующей отделением станет, — пожал плечами Влад, обращая внимательный взгляд на друга… И ничего нового ему не сообщая. Да, жена у него умница. Серьёзная старательная, его, обормота, в своё время из омута не самых безобидных развлечений достала. Точнее, даже не так. Владислав — товарищ упрямый. Осёл в чем-то. Поэтому это он, конечно, сам в ЗОЖ решил удариться, но Лизка, определенно, свою положительную роль сыграла.
Что там Матвей спрашивал? Про сына?! Ну тут — да… Штормило паренька — сегодня со школы пять принесёт, завтра два. Потому что мало соображалку иметь, надо ещё и вести себя соответствующее… А с этим и у самого Влада проблемы были, а теперь вот хлебнул от души коктейля дивного «ответочка от Вселенной!» А жена… Да что жена! Была б дочка — это понятно. А тут ей одной воспитание не вывезти было, ну никак. Вот и пыхтел товарищ драматург, невольно ловя себя на мысли, что в произведениях его все чаще тема отцов и детей не просто мелькает, а разворачивается по полной.
Но друга грузить Владислав не стал, ответив кратко:
— Гошка балбесничает — ЕГЭ на носу, а он всё развлекается.
— Как будто мы другими были, — неожиданно, но от этой короткой фразы Мотька вдруг широко ухмыляется. И кажется, что даже разглаживается какая-то мрачная складка между бровями, словно в душу проросшая. Лицо проясняется, а глаза тепло блеснули: — Не кипишуй, папаша, перебесится, - раньше он несомненно ещё и по спине его от души хлопнул, что стакан и вовсе не с кофе расплакался бы... Но в последнее время Матвей морозился и в этом, не помнил он, когда и в последний раз руку тот ему жал... Ну куда это годно, а?