И Влад, закатив глаза, прихлёбывает кофе — странно вообще слышать это от того, кто так и не удосужился завести семью. Но и правда Мотькина — они теми ещё раздолбаями были. Чего только по юности не делали — страшно вспомнить. Впрочем, и весело тоже... Хорошее было время - беззаботное отчасти, хотя проблем и тогда хватало. Просто и отношение к ним было иное да и проблемы тоже... Видоизменились. Зубастее стали. И если тогда как-то ощущалось плечо друга рядом, то сейчас... Владислав тяжко вздохнул. Всё чаще он один на один оставался. Хоть волком вой порой, как хотелось вернуть хоть на миг то ощущение юности неразлучной.
Но вообще да - перебесились же. Или просто повезло, что было за что держаться — Владу за строчки, славно так выходящие из-под его руки, просто требовавшие исполнения на сцене и экране. Матвей же всеми зубами и силами души вцепился в театр, утверждая, что только там настоящая жизнь.
И вот, казалось бы, давно уже изменилась жизнь, давно уже достигли они поставленных целей. Сбылись самые смелые мечты. Но если Влад этим искренне наслаждался, не совсем, конечно, почивая на лаврах... нет, трудоголизм у него было не отнять, только вот драматург наш нашёл свою точку пространства, и бил в неё, расширяя свой Воображариум, в котором существовал весь его бестиарий из различных пьес, между которыми существовали почти незримые, но мостики...
То вот неугомонный Мотя, напротив, продолжал гореть — всё лихорадочно искал то самое, что-то незримое, ему одному видимое. Скучно ему, видите ли, на одном месте было. Ему новые горизонты, непременно, нужны были. И плевать, что на старых ещё не всё обжито и отделано... Оттого, наверное, и пребывал Матвей постоянно в какой-то меланхоличной задумчивости и отрешённости от этого мира. Кажется, не напомни ему о еде — этот дуралей и поесть забудет.
— Ты тему-то не меняй, — строго напомнил другу, решаясь всё-таки. Ну, жгла его вот эта папочка, что лежала сейчас на окне — лучшая его работа, скорее всего. Ну, чувствовалось отчего-то именно так. — Вон, он, бери да читай.
— Влас, давай потом, а? — надо же, в ход пошло старое прозвище. И, как ни крути, на сердце от этого потеплело. Так его только Мотька звал. И не хочется спорить. Хочется просто быть в этом моменте. Застыть и не возвращаться... Но так нельзя. Они точно ещё не раз вернутся к разговору о сценарии, но сейчас пусть будет просто встреча двух старых друзей.
— Ещё кофе? — спросил больше для проформы — никогда не ограничивалось дело одной кружкой — все же помнят: кофе и Матвей… Матвей и кофе… друзья — прямо как они когда-то. Не разлей молоко. Да. Были.
Гулкая тишина служит ответом, бьёт по нервам, точно молотком. Сердцем он уже всё понимает, но бедный разум... Бессильно обернувшись, осторожно ставит полную кружку, пышущую горячим паром, рядом с другой — тоже полной, но уже остывшей в морозном дыхании февраля, пышущего из приоткрытого окна. Кристально чистая пепельница, словно насмехается в полумраке пустой кухни. Руки трясутся и тянутся к папке на подоконнике — ещё упадёт, чего доброго, за окно…
Но взять так и не решается — слишком страшно, слишком хорошо Влад помнит, как собирал по всей полосе мокрые окровавленные листы. Все они так и лежат теперь в этой папочке. Тщательно высушенные, выглаженные... Даже буквы разобрать можно было. Но проку с этого ни с копейку. Всё равно спектакль этот при жизни его свет не увидит - не даст Владислав другому актёру роль, для Моти написанную, исполнять. Только не эту.
Как бы он не открещивался сейчас, застыв скорбной сосулькой посередине кухоньки, но воспоминания сами собой наплывали...
Вот он снова пред глазами - тот день, подёрнутый морозной дымкой, когда Влад закончил наконец главное, как тогда казалось, своё произведение. Опус магнум, ё-моё! Которое должно было принести им — пока ещё не слишком известным сценаристу и актёру — долгожданное признание, о котором оба мечтали. Вместе.
Матвей эту папочку чуть не с боем вырвал — драматург наш слишком хорошо помнит, как Мотька восхищался и интересовался каждой его вещью. И, конечно же, сразу же засунул туда свой любопытный нос, читая прям по пути. Им оставалось пройти всего ничего до Мотькиного дома. Одну дорогу перейти.
Цепь случайностей — развязавшийся шнурок на ботинке Влада, заставивший его остановиться и выпустить из поля зрения чересчур увлекшегося друга; сам Матвей, не заметивший ни начала проезжей части, ни отсутствия рядом спутника своего; и, наконец, красный сигнал светофора, февральский гололёд — и вот Моте, его лучшему другу, брату почти, навсегда осталось двадцать девять. Немного в клуб не попал, верно?! Иронично - ведь болтал без умолку и про него тоже, у Владислава тогда волосы на голове шевелились.