Так есть у меня дочь или это совершенно посторонняя девица загибается сейчас в капсуле? Без понятия, и не знаю, как проверить. Да и важно ли это? Даже если все эти псевдоотцовские чувства просто замещение, попытка психики заполнить вакуум моей опустевшей души, что же, девушке теперь помирать, что ли? Ну, допустим, откачают её, она посмотрит на меня недоуменно и скажет: «Мужчина, вы кто вообще?» — вполне возможный вариант. Но зато жива будет, уже плюс. Не стоит разбрасываться жизнями молодых красивых девушек, это, в конце концов, наш космиковский генофонд!
* * *
На катере, разумеется, ничего не изменилось — валяется на пилотском кресле брошенный комбинезон, сидит на панели игрушечный кот. И никуда не делся дополнительный жилой отсек, что, с одной стороны, вписывается в историю с дочерью, с другой — ничего не доказывает. Ну, отсек, подумаешь. Может быть, я не любил спать в помещении, смежном с рубкой, и пристроил себе спальню. Каприз у меня был такой, или огоньки на пульте раздражали, например.
Да, неубедительно, знаю. Но нельзя сходу отбрасывать никакие варианты.
Проверив состояние генераторов и запасы топлива, приступил к расконсервации катера. Кто бы ни прицепил корабль к барже, большое ему спасибо за предусмотрительность — комплектность полная, хотя сейчас стартуй. Даже продуктов в кладовке под завязку, я проверил. Пока генераторы раскочегариваются, выходя на рабочий режим, я сижу в скафандре, кое-как умостившись в спальной нише.
— В этот раз в обморок падать не будешь? — спрашивает Катя.
Она мерещится мне в дополнительном боковом кресле, которое, наверное, делалось специально под неё, потому что меньше стандартного.
— Пока держусь, — ответил я. — Не знаю, что это меня в прошлый раз так накрыло.
— Это память пытается вернуться, но некуда.
— То есть я никогда не вспомню, кем был?
— Не знаю, пап, — вздохнула девушка. — Я не врач, мне спе́цу медика по возрасту рано. Может, потихоньку, кусками что-то вернётся. Может, ты будешь новым человеком, как сейчас, которому ещё долго будет неловко при встрече с людьми из прошлой жизни, которых он не сможет узнать. А может…
— А может, я сойду с ума, взорвав мозг попыткой вспомнить невспоминаемое, да?
— Может быть, и так. Но я этого не узнаю, потому что исчезну вместе с тобой. Так что ты держись, я в тебя верю. А ты в меня?
— Ну, в целом, скорее да, чем нет, — признался я. — Материальные свидетельства говорят в твою пользу. Прости, но некоторый скептицизм в моём случае…
— Да понимаю, чего уж там. Я-то в любом случае нереальна, и никак не могу узнать, выдумали ли меня целиком или частично. В любом случае, даже самый детальный слепок — это не сам человек.
— Это не совсем верно, — сказал кот на панели. — Я наблюдал тебя почти с рождения, практически каждый день. Я обучался на тебе, как на модели, и помню гораздо больше, чем ты настоящая. Люди довольно плохо знают себя, а я тебя знаю идеально. Любая реакция виртуальной тебя абсолютно достоверна, ты никаким образом неотличима от настоящей Кати, которой она была в семнадцать, а значит, ей и являешься. Если нет способов установить разницу, объекты считаются идентичными. Более того, ты не просто статичный слепок, ты продолжаешь развиваться как личность, причём в полном соответствии с условиями и индивидуальными характеристиками. Ты — Катя, которая не сбежала от отца к матери, которая продолжила летать с ним на «Котере». Пусть даже эти полёты синтезированы для имитации траверсов буксира, но ваш быт, ваши разговоры обо всём на свете, мои лекции, совместные с отцом чтения книг и просмотры видеодрам… Твои рисунки, в конце концов! Ты стала гораздо лучше рисовать за эти два года, ты повзрослела, даже если сама этого не замечаешь. Стала умнее, рассудительнее, у тебя изменился характер.