– Ты же не против? — подруга бросила на меня кроткий ангельский взгляд.
– Крути шарманку, — кивнула я, и Лёка выкрутила пятерку.
– Слушай, ты только не удивляйся, сама понимаешь, всяк по-своему с ума сходит, но мне очень хотелось, — смущенно забормотала подруга мне в ухо, а я живо заткнула нос. Когда кажется, что ты хорошо знаешь человека и уже не ждешь от него неожиданностей, он берет себя, тебя, твое лето и отправляется с курорта в какой-то европейский ботанический сад смотреть на трупный цветок.
– Лёк, ну ты даешь! — но у подруги от удивления открыт рот и ее, кажется, вообще не смущает запах.
– Поразительно, — рядом со мной лысая женщина в характерно ярких красных одеждах завороженно глядела на цветок. Судя по всему, запах растения ее тоже не смущал. Может, это со мной что-то не так?
– Вы — буддийская монахиня? — обернулась к ней я. Она кивнула, не отнимая зачарованный взгляд от цветка. — Вам нравится этот цветок?
– Он удивителен, — кивнула она.
– А можете мне кое-что объяснить? — попросила я.
Монахиня впервые посмотрела на меня.
– В христианстве говорится, что без страданий нельзя воспитать совершенную душу. То есть, страдания — это хорошо. А в буддизме страдания — это плохо. Почему так?
– Ну, почему же плохо? — пожала плечами монахиня. — Страдания — это очень даже хорошо, потому что они расширяют кругозор и повышают эрудицию. Так уж устроен человек, что может сострадать, только если как следует сам пострадал, — глядя на мою удивленную рожу, монахиня пояснила. — Например, только женщина, которая родила ребенка, может по-настоящему сочувствовать беременной женщине. Она все еще помнит, как ей было неудобно спать, как тянуло спину и хотелось рыдать по любому поводу, но уже знает, что и эти страдания не такие уж страшные по сравнению с болью при родах. Точно так же бодхисаттвы сопереживают нам, потому что они когда-то были нами и знают все, что было, есть и будет с нами. Понимаешь?
– Выходит, страдание — это мать сострадания? — уточнила я.
Монахиня улыбнулась и уже собралась что-то сказать, как вдруг…
– Лёка! — возмущенно заорала я. Моя неуемная подруга, высунув кончик языка, рассматривала три полосочки на белой коробке. Одна потухла, одна чуть-чуть мерцала и одна горела. Индикатор был вывернут на восьмерку.
– Я насмотрелась и заскучала, — объяснила она. – Да и воняло там ужасно.
– Лёка, ну твою же дивизию! Ну я же разговаривала! — надулась я.
– Хорош болтать, побежали! — и Лёка потащила меня за руку, перейдя с быстрого шага на бег вприпрыжку с громкими визгами. Я не сразу сообразила, что мы очутились в Памплоне, и где-то за нами, за толщей бегущих и орущих людей, прокладывает себе дорогу разъяренный бык. Вот тебе и страдания. Сейчас мы живы, но что будет через минуту?
Кстати, если меня затопчет бык, то как долго я буду об этом помнить?
– Лёка! — сердито орала я на подругу, не замедляя бег. — Я, конечно, желаю избавления от страданий всем живым существам, но сегодня на тебя это не распространяется!
Лёка громко и заразно хохотала на бегу, ей было все равно, умрет она минутой позже или нет, ей было смешно жить и смешно умирать, и за это я ее обожала и ненавидела одновременно. Мы нырнули в боковую улочку, громко визжа, промчались пару кварталов, отдышались в тесном тенистом переулке и вынырнули обратно к народным гуляниям. До вечера мы слонялись по городу и строили глазки проходящим красавчикам.
– Боже, погляди, какая у него попа! — визжала Лёка мне прямо в ухо, провожая взглядом очередного мачо.
– Лёка, это всего лишь попа! — стонала я от смеха. — И у попы не такое уж возвышенное назначение! Да и что толку в мужской попе, а? Женская — это хотя бы красиво. А мужская — нелепо и унизительно!
– Ты ничерта не понимаешь! — подруга запрыгнула на парапет и шла, балансируя руками. — Не у всех вещей должно быть практичное применение или высокая цель! Иногда просто смотришь и такая… — Лека остановилась, мечтательно закатив глаза и молитвенно сложив руки, — и такая: ааааа! Хочу! Понимаешь? Хочу! Это по-женски! А ты как хочешь? По-мужски! Чтобы со смыслом! А смысла нет, понимаешь?
– Лёка, зачем мне бессмыслица?
Подруга покачала головой, глядя на меня, как на тяжело больного человека.
– Ты неисправима. Поэтому лето тебя и не слушается, — Лёка спрыгнула с парапета и схватила меня за плечи, развернув к себе лицом. — Слушай меня, дитя мое Джерричка. В жизни нет ни смысла, ни системы, ни науки. Есть только «хочу» и «не хочу»! Научиться просто хотеть и не искать в этом ничего, кроме желания, может любой дурак, даже ты! Тренируйся, детка, работай над собой, хоти и не думай — и тогда ты научишься управлять своим летом!