Сгущались сумерки.
– Это у тебя что, лишай? — гора Гымба ткнула еловым пальчиком соседний пик в стремительно лысеющую боковину.
Пик хотел бы покраснеть, да не умел. Тем временем на небе зажглись первые яркие звезды, и по хорошо освещенному звездному пути шли, взявшись за руку, сын и отец.
– Тятя, смастери мне такой велосипед, — ткнул куда-то пальцем с неба звездный мальчик.
– Иди-ка, иди, — ласково подгонял его отец, — иди, сына.
И тут я отчетливо увидела, чем занят мой ангел. Сложив ноги по-турецки и высунув от старания кончик языка, он шил мне одеяло из снов, облаков и пожеланий. Тонкая иголка с золотой нитью так и бегала в его руке, так и скользила по шитью.
– Я люблю тебя, — призналась я ему. Ангел рассеянно кивнул, и я решила не отрывать его от работы.
– Кто-то знакомый? — Песий Холод игриво положил мне морду на плечо. Странно, но мне больше не было холодно.
– Да, один очень давний знакомый, — ответила я. — А ты уже проснулся? Отдохнул?
Вместо ответа Песий Холод сладко потянулся и стал выше смерек на вершине.
– Держись ближе к Морочиле, — шепнул он мне шелестом деревьев прямо в ухо. — Тогда не замерзнешь.
Не торопясь, Песий Холод начал свой торжественный марш. Он важно вышагивал по вершинам, оставляя за собой серебристые следы.
– Это изморозь, — объяснил мне Морочила. — Она спрячется под землей, но через месяц-другой ее накопится достаточно, чтобы выступать из-под земли по утрам. Песий Холод перешел на величественный галоп, перепрыгивая вершины, пики елей и низины. Он задерживался в воздухе, и шерсть его становилась серебристой, разлетаясь пылью вокруг.
– А белки не замерзнут насмерть? — забеспокоилась я, но Морочила так удивленно на меня взглянул, что я тотчас прикусила язык.
Песий Холод спрыгнул с высокой ели к нам, вернувшись к своим прежним размерам. На лапах у него серебрился иней. Занималась заря.
– Сделай что-нибудь с этой дрянью, — поморщился Песий Холод, потягивая конечности Морочиле под нос. — Лапы ломит.
Морочила легонько дунул на лапы друга, и серебристый иней пропал. Дыхание духа разогнало густой предрассветный туман, который спешил осесть неопрятными лохмотьями на верхушках смерек. Мой ангел кинул на меня строгий, но любящий взгляд и скрылся в светлеющем небе, утаскивая за собой свой рукоделие. Над долиной повис густой и холодный туман. Морочила обнял меня всем телом.
– Иди сюда, глупыха, дай погрею, — Песий Холод как преданная собака забрался ко мне на руки и заглянул прямо в сердце черными бездонными глазами. — Спи.
И я уснула.
Когда я очнулась, полулежа на поваленном стволе, солнце стояло уже высоко. До верхушки холма было рукой подать. Моих новых знакомых рядом не было. Перепачканная в чернике белая коробочка лета стояла на земле рядом со мной. Из интереса я забралась на верхушку холма и осмотрелась вокруг. Я увидела холмы вокруг, смереки, низину и речку глазами стрекозы, облетев все кругом; я услышала шум леса и плесканье воды как если бы была одуванчиком, растущим на обрыве; я почуяла запах хвои, сонный аромат травы, кислый дух человеческих домов, как если бы была волком. Теперь я знала это место, а оно знало меня. Ну что же, я скатилась с горки, провела еще один разорительный рейд в черничных зарослях, нашла источник с рыжей, будто ржавой водой и даже немножко из него попила. Затем скрутила лето на единичку, отмылась дома в душе, выбросила безнадежно убитое платье и уснула, сидя в кресле.
Никуда не спеша, я потратила пару дней на минимальном лете, приводя в порядок прическу и маникюр. Я читала пятый том А. П. Чехова из полного собрания сочинений в 15 томах и жевала розовые помидоры, посыпанные крупной морской солью. Собравшись с мыслями и чувствами, ветрами в теле и солнцем в животе, я выкрутила лето на девятку…
И оказалась там, где так хотела. Душная Барселона проявилась из ниоткуда, и Саграда Фамилия, величественная, колоссальная, страстная, нависла надо мной. Она была настолько невероятна, и над ней было такое синее небо, что я ахнула.
– Гауди говорил, что нигде в природе нет прямых линий, — указывая на собор, обратился ко мне какой-то мужчина.
– Святая правда, — согласилась я, мимолетно осознавая, что полностью поняла его речь, — но, по словам Гауди, разве не свет создает рельеф?
– Идем, покажу тебе фасад Рождества, — улыбнулся незнакомец и, ухватив меня за руку, потащил за собой.
Я его рассмотрела. Среднего возраста, спортивная фигура, аккуратно подстриженная борода, черные волосы, едва тронутые сединой, белоснежная улыбка. Нет даже намека на обручальное кольцо. Словом, из той категории мужчин, к которым я гипотетически готова прыгнуть в койку. Чисто для демонстрации намерений, даже если меня из койки выгонят.