Или даже если не выгонят.
– Посмотри, какая поэзия, — мой попутчик лучезарно улыбнулся всем сердцем и сделал широкий жест рукой. Кружевной, укоризный, изящный и массивный одновременно, собор пугал и привлекал одновременно. На миг все исчезло, и я убедилась в правоте своей давней догадки: стены собора дышали. Он был живым, сонным, древним драконом, мудрым ящером, бесформенным абсолютом, в котором люди продели массу отверстий, дверей, окошечек; потолки с тысячей пор-окон вдыхали прозрачный воздух и выдыхали цветной. Ящер спал; за последние сто тридцать лет он привык к тому, что его постоянно достраивают.
– Что мне делать? — спросила я.
– Жить, — ответила Дева Мария с портала Надежды.
И я обернулась к новому знакомому. Мы стоптали сотню туфель, гуляя по Барселоне. Мы съели тонны мороженого, сожгли город дотла и станцевали танго на его пепелище. Мы заблудились в игрушечном парке Гуэль и двое суток прятались в искусственном гроте. А в Готическом квартале я долго обороняла свою честь бронзовым канделябром. Мой визави морщился:
– Милая, если ты будешь честной, то будешь невыносимо скучной. Не надо так, — и, не выдержав напряжения, он расстегнул пару верхних пуговиц своей рубашки. Это решило все дело.
Впрочем, были и свои сложности. Я — жаворонок.
– Нет, еще полчасика, — прячась от яркого солнца, он натягивал покрывало на голову. — Я кубинец, у нас не принято вставать в такую рань.
– Свинья! — грязно ругалась я, переворачивая початую ночью бутылку рома.
Я сбегала от него на другой конец города, босая, со спутанными волосами и, громко ругаясь, требовала у прохожих помощи и расческу — потому что мой мужчина, монстр и чудовище, совершенно меня не ценит. Меня!
Конечно, мы мирились спустя пять минут, а затем снова ссорились, били посуду в лавках, кричали и безумно махали руками, но спустя минуту страстно целовались. Он опять рассказывал, как на его родине сперва строили коммунизм, а затем разочаровались и вернулись к половой жизни. Лето несло нас двоих на своих волнах, следуя сердцу. Незнакомцы по всему миру, глядя на нас, смахивали слезы радости и тихо завидовали счастью.
– Считается, что у Будды все пальцы ног были одинаковой длины, — поясняла я возле отпечатка ступни бхагавана. — А еще во всей Вселенной есть всего пять подлинных отпечатков ступни! Это тайцы так думают.
– Невероятно, — широко улыбался он и скользил длинными пальцами мне под юбку.
– Что такое любовь? — спросила я его, когда мы гуляли по джунглям.
– Это ежедневный выбор, — не задумываясь, почти механически ответил он. Где-то жутким голосом заорала птица. Это было неромантично.
– Смотри, они светятся! — я так восторженно пищала, любуясь светящимися водорослями на Мальдивах, что распугала несколько влюбленных парочек вокруг. Он же бросил безразличный взгляд на переливающиеся волны, в которых жили тысячи и тысячи звезд.
– Это всего лишь водоросли или кто там светится, — равнодушно отметил он и лизнул мне ухо.
– Боже, как красиво! Гляди — это ведь Голубая Дыра! — я так верещала, что чуть не выпала из кабины вертолета.
– Ничего особого, — и он оставил мне засос на шее. — Не вывались гляди, тут глубоко и я за тобой не полезу.
– Прокати меня! — закричала я, запрыгнув на качели в Эквадоре.
– Конечно, золото мое, — сверкнул улыбкой он, и перед моими глазами замелькала зелень, горы, ущелье, вулкан, и вода внутри меня перестала быть опорой, и воздух просочился через каждую пору тела, когда вдруг я поняла, что это — качели на краю Земли. Дальше только конец света. И я увидела его, свой личный конец света, спускаясь с винтовой лестницы в итальянской траттории. Мой мужчина держал за руку молодую девушку, почти ребенка. Он сидел ко мне спиной и не мог меня видеть.
Я замерла, я умерла в этот момент, и птицы улетели навсегда из моего сердца.
Он погладил ее коленку, и я хотела убить его, ее, людей со стеклянными глазами за соседним столиком, толстую официантку и кота с коротким хвостом и человеческими глазами. Я закричала, но воздух вокруг меня оставался неподвижным, вязким, густым и горячим, одинаково бездушным снаружи и внутри легких.
Любовь — это ежедневный выбор. И не всегда в твою пользу.
Глотая слезы, я выкрутила лето на двойку.
Пять дней я не выходила из комнаты, ревела в унисон жутким ливням за окном, завывала в такт ветрам и урагану. Я заливалась слезами и ненавистным ромом в отеле в Гаване, пять дней слушая записи одной певицы-лесбиянки и исповедуясь подушке. Уже к третьему дню подушка вполне разделила мое несчастье и плакала, как ребенок. Наш душещипательный вой чуть не довел до нервного срыва хозяина, и почтенный дон Перейро, проливая слезы, умолял меня из-за двери покинуть его гостеприимный отель: у сеньориты с первого этажа случился понос на нервной почве, все жильцы погрузились в депрессию, а на пластиковых наличниках из-за сырости, которую я развела, уже появилась черная плесень. Хозяин рыдал, извинялся, умолял и клялся, что станет вегетарианцем. Я всхлипывала и шмыргала носом, сидя на кровати с пустой бутылкой рома в руках, когда ко мне вдруг вернулось здравомыслие.