— Да, а пять минут назад говорили, что домовых не бывает. Вот и помогай вам, людям: мусору в дом натащили — домовой, родненький, помогай; чистота в доме — не бывает домовых. А от вашей веры в меня и моя самооценка страдает, хожу, бедолашный, и сам не знаю — существую я или нет…
— Бытие определяется делами, — глубокомысленно изрекла Ирка. — Если ты, к примеру, в жизни ничего не делаешь, только ходишь да сомневаешься — то тебя нету. А если берешься за веник и ночью, пока хозяева спят, полы метешь, тарелки натираешь до блеска — тогда ты есть.
— А не слишком ли вы много берете за свою веру? — сердито блеснул глазами домовой. – Сами-то часами в кухне просиживаете, чаи гоняете, а мне — так всю черную работу за один лишь факт существования выполнять? А кто, между прочим, фантики от конфет за спинку дивана засовывает и волосами слив в ванной засорил?
Ирка густо покраснела.
— А кто лапы после улицы не моет? Кто тапки хозяйские порвал и спрятал? Кто журналы пожевал?
Жулька заскулила и виновато отвернулась.
— А кто грязные носки под диван забрасывает, а? Кто тарелку после еды оставляет и не моет? Кто вчера всем рассказал, что убрал в доме, а сам скоренько пыль под коврик замел?
Этого я уже стерпеть не мог.
— Жулька, проучи негодника! А ну фас!
Жулька залилась радостным лаем и кинулась к тумбе:
— Ура, можно есть домового!
Маленькая чумазая голова спряталась и больше не показывалась. Только время от времени раздавалось раздосадованное ворчание.
— Подумать только, какой нахал, — возмущенно заговорила Ирка. — Я даже не знала, что домовые такие вредные!
— Неблагодарное создание, — согласился я, — другой бы «спасибо» сказал, а этот — давай нас носом тыкать в промахи. Главное — каков циник, а! Съел нашу колбасу и нас же во всех грехах обвинил! Хуже старух у подъезда, честное слово.
— Старух не люблю, невкусные, — поддержала беседу развеселившаяся Жулька, — колбасу люблю, вкусная, особенно та, которую вы сегодня на тумбочке забыли… Ой… Но мы ведь уже о колбасе не вспоминаем, правда?
В конце времени
Однажды утром в доме поэта Гладушкина закончилось время. Все время.
Пропажу обнаружила жена Вера, которая собиралась на работу. Она в тот момент как раз натягивала колготки, покрикивая на дочку Аню, чтобы та немедля собиралась в школу и повторила стих. Дочка от досады хныкала за стеной. Сам же Гладушкин, творческий человек, предпочитал не вставать с постели часов до 12 утра. После подъема он проводил ревизию холодильника и причитал, что на таком харче у любого поэта кризис наступит.
- Леша, — внезапно обернулась жена к Гладушкину, — Леша, где время?
- Что? — не сразу понял тот.
- Я на работу опаздываю и Аньку в школу надо же отвести и вдруг — все, времени нет совсем. А был ведь какой-то запас. Не пойму, как так вышло. Ты не видел, куда делось время? — Вера пристально посмотрела на Гладушкина.
- Придумаешь тоже, — хмыкнул тот, настороженно поглаживая пузо под одеялом.
- Ма, — в комнату заглянула перепуганная и всклокоченная после сна Аня, — ты видела? Время закончилось! Я думаю, стих можно уже не повторять?
Часы во всем доме застыли. Предметы вокруг, не зная, как себя вести, сперва замерли, но тут же, отбросив нормы приличия, стали вести собственную жизнь. Мимо Веры проплыла корзина с грязным бельем.
- Ну вот, уже неделю постирать ленишься, гляди, сколько накопилось, — заворчал Гладушкин на Веру. Ситуация была непонятная, незнакомая, и защитной реакцией было обидеться на жену. Ну могла же подыграть, могла собраться, как ни в чем не бывало, и уйти по своим делам! А он, Гладушкин, в спокойной обстановке изучил бы феномен всесторонне и к ужину изложил бы не менее десяти убедительных причин, почему происходящее — сущий пустяк.
Стоп! А ужин-то будет? Или в безвременном пространстве он не положен? Как понять, что уже ужин и что он — не завтрак? И бывают ли вообще все эти приятные вещи, если нет времени?
Вера взорвалась.
- Леша, ты хоть понимаешь, что происходит? Времени больше нет! Вообще ни на что нет! Ни на стирку, ни на ужин, ни на работу, ни на твои стишки дурацкие! И никогда не будет, закончилось время!
- Дурацкие? — возмутился Гладушкин. — Пригрел змею на груди! Ты же клялась, что они тебе нравятся!