– Шшшш! Тише! – Строитель взял из темноты что-то в руку, и на каменном полу возник нарисованный углем незамкнутый знак «бесконечности».
– Нет, вы не умерли. Не существует жизни после смерти. Наш мир параллелен вашему. Правый круг – Земля, левый – ее отражение. Пока Мертвый город не достроен, сохраняется равновесие. Когда линии сомкнутся, часы и календари потеряют свой смысл, а Хранитель получит вечную власть над мирами: и тем, и этим. В мире есть добро, есть зло. На Земле есть время, которое позволяет отделить добро от зла. Для того, чтобы понять результат поступка, он должен иметь свой конец и свое начало. Здесь времени нет. Поэтому все теряет смысл. Бог – это наша совесть. Пока мы слышим ее глас, Он видит нас и направляет. Как только чувство вины смолкает, мы теряем дорогу и попадаем сюда, в царство Хранителя. Вам нужно все вспомнить.
Гоша застонал и приоткрыл глаза. Строитель по-отечески погладил его по голове.
– Скоро очнется. Когда выведут на стройку – бегите. Пока ваши лица не изменились, вы многое можете. Помните об этом!
– А почему вы – здесь? Почему не бежите? – спросила Вика. Строитель с каждым произнесенным словом становился ей все ближе.
– Я ничего не помню, – вздохнул он, поднося свечу к своему лицу. Вика снова увидела маску с пустыми глазницами.
– Совесть – это память. А я не могу вспомнить тех, кому причинил боль. Бог покинул меня. Теперь мы все останемся здесь. Мы не помним, кто мы и откуда, мы способны только строить Мертвый город, больше у нас ничего нет. С тех пор, как Ведьма создала Двойника, Хранитель обрел новых слуг, и они прекрасно играют наши роли на Земле.
– Но почему Хранитель не использует силы Двойников для строительства города? Почему не оставит нас в покое? Зачем ему нужны люди?
– Двойники – это зло внутри нас. Оно не способно созидать. Районы города, построенные ими, разрушаются быстрее, чем строятся новые. Лишь человек с его вечной тягой к добру способен быть создателем.
****
Каждый четвертый житель Москвы – приезжий, то есть два с половиной миллиона человек, – тот самый верх шкалы честолюбия. Каждый приезжий пожертвовал своим прошлым ради того, чтобы влиться в столичную жизнь. У каждого из нас – своя история: возлюбленные, брошенные ради более успешных столичных претендентов, родители, лишившиеся детей и вынужденные встречать старость в полном одиночестве, собаки, сбежавшие накануне нашего отъезда…
Два с половиной миллиона трагедий! Мы заключаем сделку с совестью и попадаем в Мертвый город. Город Двойников, город строителей успеха и славы, безликий город отражений – звезд и кумиров, друг друга, образов общества мечты, навязанных рекламой. Город, в котором сносятся целые улицы, и исторический центр уступает место финансовым пирамидам. Постепенно мы забываем прошлое, и чувство вины перед близкими притупляется. Мы перестаем узнавать себя в зеркале, мы же стремимся подражать тем, кто стоит на ступеньку повыше. Мы – куклы с пустыми глазницами. Мы воздвигаем несуществующие здания успеха и счастья, забывая о том, что дома, не согретые теплом наших близких, рухнут задолго до того, как будут достроены. Отрекаясь от прошлого, мы выбираем Мертвый город, не зная, что там нас ждут лишь пустые времена. Вечная стройка без начала и конца. Иллюзия Мертвого города.
Вика чувствовала себя отверженной на чужбине и не прощаемо виновной дома, и она безропотно ждала, когда молчаливая струна внутри онемеет окончательно, разучившись говорить.
Пока ее имя светилось в титрах кинофильма, ее охотно слушали, или, по крайней мере, делали вид, что слушают, ожидая своей очереди заговорить, имен новых друзей и коллег накопилось на целую записную книжку. Но уже спустя месяц после премьеры все номера телефонов оказались вне доступа, причем Вика знала, что «позвоните позднее» звучит только для нее. Все они исчезли внезапно, не прощаясь, ушли строить свой Мертвый город, имя которому благополучие. Может быть, это и есть синоним слова одиночество? Ей казалось, что все, кто окружал ее в дни успеха, были лишь бестелесными призраками. В толпе легко быть призраком, время растворяет всех в кипятке толчеи бессмысленных дней и ночей, и лиц, потерявших свои очертания. Ей не хватало искренности и живого тепла. В Москве лица менялись, как аватары[3] на форумах, для каждого случая или человека – своя маска с пустыми глазницами. Вика ощущала усталость, словно постоянно спала в одежде и никак не могла расслабиться, почувствовать обнаженной кожей шелк простыни. Они все спали в одежде, готовые сорваться в ночь по первому телефонному звонку их удачи. Безликие маски. Бестелесные призраки. И если бы ее спросили, она сказала бы, что Москва – самый одинокий город на свете.
Но и дома ее никто не понимал.
«Если не запирать своих демонов внутри бумажного листа, можно сойти с ума. Я – сосуд, ежесекундно наполняемый водой, и если ее не вычерпывать, вода хлынет через край», – поначалу Вика пыталась объяснить это всем: друзьям, коллегам, знакомым… Бесполезно. Когда говоришь людям, что ты – сценарист или писатель, да, пока несостоявшийся и непризнанный, но… когда-нибудь… Они отшатываются от тебя с каким-то удивленным омерзением, словно разговаривают с человеком, подхватившим неприличную заразу. Вроде осуждать они тебя не смеют – ты их друг, но и врать, что все в порядке, им не хочется. И Вика научилась молчать. Хотя молчание – не самое плохое, что может быть, – хуже, когда скрыться невозможно. Когда близкие люди вдруг становятся тебе врагами. Именно они постоянно твердят: «Не получится – не переживай! Мы же любим тебя». Но они никогда не поймут, что есть лишь один путь, и ты живешь затем, чтобы получилось. Если хочешь творить – твори в одиночестве, дабы не видеть их снисходительный всепрощающий взгляд. Одного они только не в силах простить – выбора в пользу творчества. Они подсознательно ждут, когда ты придешь и скажешь: «Я – бездарность, я не могу писать», чтобы погладить по голове и сказать, что, мол, нам с тобой исключительной судьбы никто и не обещал, пойдем лучше ужинать и смотреть телевизор. Когда-нибудь они спеленают тебя окончательно, и больше ты не напишешь ни строчки. «Я уезжаю потому, что ты не понимаешь меня!» – кричала Вика на прощание Гоше.
И все же Вика вернулась домой – переждать.
Они шли вдоль поля ведьм – того самого, о котором она писала. Прогуляться теперь можно было лишь до середины, дальше начинался забор с небрежно прибитой табличкой. На ней размашистыми буквами ярко–оранжевой краской – название строительной организации. Вика с ужасом наблюдала, как огромное поле, где они играли детьми, где происходили исторические события – сожжение ведьм, быстро и без сожаления застраивалось элитными домами. Это похоже на вторжение, на войну, на смерть, на то, что уже никогда не изменить, не зачеркнуть и не переписать заново.
– Уже больше года строят. Говорят, всё поле отдали под застройку, и скоро мы его потеряем, – печально отозвался Гоша на ее мысли.
Глядя на умирающее поле, Вика впервые вдруг четко осознала, что слова преданность и предательство однокоренные. Она была преданна прошлому больше этих людей, которые уничтожали поле. Она помнила все, и вина ее становилась безысходной, неизлечимой. Невозможно предать того, кого не любил по-настоящему. Это абсурд. Получается, что предают нас как раз те, кто нам искренне верен сердцем. И мы снова остаемся наедине с собой. Все дороги ведут к себе. Все ответы ищи в душе своей. Человек способен полюбить по-настоящему лишь тех, кто похож на него. Вечная тоска человечества по второй половинке есть ни что иное, как поиск идеала, которым, по сути, являешься ты сам. Посмотри в зеркало. Возлюби ближнего своего, как самого себя.
Вот только ближние не совпадают с нами, и читая их мысли, ни на йоту не сократить расстояние, разделяющее два разных сердца. Не существует на свете двух людей с одинаковым набором хромосом, даже у близнецов они отличаются. Мы смотрим на одно и то же, а видим каждый по-своему, каким-то нашим внутренним зрением, и с рвением религиозных фанатиков пытаемся обратить других в нашу веру. Но то, во что верим мы, не совпадает с тем, во что верят они. Мы сдаемся и оставляем их наедине с собой.