«Человеку все можно простить, кроме его отсутствия»[4], – вспомнилась Вике прочитанная когда-то фраза. Отсутствие – и есть высшая форма предательства.
Она уехала от несовпадений. Гоша часто болел зимой и ненавидел снег за свое одинокое затворничество, Вика часами могла гулять одна по городу под падающими хлопьями снега, поражаясь красоте каждой снежинки. Вика любила рассказывать сказки в шумной компании, популярность была ей необходима, как летний дождь хлебопашцу, Гоша предпочитал угловые столики на двоих в дальнем зале кафе. Вика смотрела старое черно–белое кино, Гоша – японские фильмы ужасов, и они частенько расходились по разным комнатам по вечерам. Вика никогда не снимала джинсы, а Гоша упорно рисовал ее компьютерную копию в вечернем платье от Шанель. И этому списку не было бы конца, как и полю, по которому они, проваливаясь в снег, устало брели. Невозможно найти копию своей души, посмотреть в глаза другого человека, как в зеркало, и увидеть в нем свое отражение. Никто и ничто на Земле не может иметь копий и повторений.
Им всегда было слишком холодно вместе, но стоило расстаться, как с расстоянием чувства теплели. Так всегда бывает, когда встречаются два абсолютно разных человека, которые совпадают лишь в том, в чем они совпадать не должны, – в иллюзиях. Это все равно, что смотреть сквозь замерзшее стекло с улицы внутрь комнаты в надежде увидеть огонь. Огня не увидишь, только неясные тени, отбрасываемые пламенем. Они не греют, греет лишь воспоминание об огне, ожидание того, что он все же горит в камине, и ты веришь, что возвращаешься в тепло родного очага, но на самом деле остаешься мерзнуть под окнами, не смея войти. «Только над городом темным луна знает, как нам одиноко вдвоем», – была такая строчка в ее стихах когда-то…
Ад – это несовпадения, непохожесть, ад – это наше обреченное одиночество.
Вика посмотрела на свою собаку, весело трусящую рядом и вопросительно заглядывавшую им в лица снизу–вверх: «Вот, кто меня никогда не простит. Наверно, выбирает, с кем ему теперь быть».
Незадолго до окончания школы она подобрала брошенного во дворе пушистого щенка. Щенок вырос и стал сопровождать ее везде: сначала до института, потом, когда Вика устроилась на работу гидом, брала его с собой на обзорные экскурсии по Пскову. Он спал на коврике возле ее кровати, не отпуская от себя даже ночью. Но лохматый Буба (так она его назвала) был кобелем и, как все кобели, настоящим бабником. Накануне ее отъезда он сбежал, увлекшись очередной самочкой. Вика с ног сбилась, прочесывая все дворы в округе, но тщетно. Его нигде не было. А до поезда оставалось сорок минут. И она уехала в Москву без него.
– Я забрал его себе, – мрачно пояснил Гоша. – После твоего отъезда я вспомнил, что забыл у тебя свой свитер и зашел. К тому времени он уже несколько дней проторчал на улице. Обрадовался мне, как родному, понял, наверно, что мы в одной лодке, оба – брошенные.
– А бабушка? Бабушка не могла его впустить? – спросила Вика и вспомнила, что, потеряв собаку, ни разу не поинтересовалась, нашелся ли он, когда звонила домой.
– Бабушка заболела, слегла на неделю и не выходила на улицу, – после минутного молчания ответил Гоша и вдруг резко спросил:
– А ты, вообще, зачем приехала?
– У меня пустые времена, – примирительно вздохнула Вика. – Там ничего не пишется. Сплошная стройка кругом, дома сносят в старом центре Москвы, на их месте банки строят и бизнес–центры. Гул стоит такой, что работать невозможно. Мертвый город какой-то. В любом случае меня бы к весне выселили, потому что дом под снос. А так у вас перезимую, напишу еще один сценарий.
– А, понятно, снова муки творчества, – в голосе Гоши послышалась горькая ирония.
Его фраза вывела Вику из себя.
– Для меня это очень серьезно! Это то, во что я верю! В любой жизни должен быть смысл! – резко отчитала она его.
– Смысл не в этом… – задумчиво отозвался Гоша.
– А в чем? По моему сценарию, между прочим, фильм вышел, вся страна смотрела! – продолжила Вика в том же тоне. Никто не защищается так яростно, как тот, кто действительно виноват.
– Может быть, у вас в Москве и вышел, но у нас в кинотеатре его не показывали. Я смотрел в Интернете: отзывы были не самые лучшие, кассу вы не собрали, на кинофестивали не ездили. Спроси любого сейчас, кто вообще вспомнит твой фильм, а всего год прошел. В этом мире все – призрачно, все слишком быстро меняется и все проходит. Не может стать смыслом жизни то, что позабыто так скоро. Нужно искать что-то другое, понимаешь?
Вика молчала. Гоша был прав. Она смотрела на него и думала о том, как сильно он любил ее когда-то. О том, что пишет историю, которую никто никогда не прочтет, и любит человека, который не простит ей отсутствия.
– Знаешь, – продолжил Гоша. – В детстве я узнал такую сказку: давным–давно, в одном королевстве люди были очень несчастны. И добрый король призвал всех придворных магов и волшебников помочь им стать счастливее. Семь дней и ночей думали маги. И наконец самый мудрый из них вывел формулу лекарства от бед и несчастий: волшебный эликсир погружал людей в сон, во время которого они могли стать тем, кем хотели, могли иметь то, что хотели, во сне сбывались заветные мечты и желания, которые наяву никогда бы не осуществились. Сначала в волшебный сон погружались только несчастные люди и на короткое время, остальные же должны были продолжать жить, как будто ничего не произошло. Но вскоре люди, узнав про эликсир счастья, захватили дворец доброго короля и овладели волшебным напитком. С тех пор королевство погрузилось в вечный сон, и уже ничто было не в силах разбудить его жителей.
Они оба жили в мире иллюзий. Гоша сутками напролет сидел у монитора, пытаясь пройти одну и ту же миссию компьютерной игры. В играх все мечты достижимы. В жизни мечты никогда не сбываются, всегда найдется кто-то или что-то, что помешает тебе стать счастливее. В игре же всегда можно вернуться назад, все переиграть, начать заново, обратив ситуацию в свою пользу, рано или поздно ты все равно побеждаешь. В жизни же у тебя всего одна попытка, и ты не можешь нажать escape. Все это напоминало мир, придуманный Викой, в котором тоже можно было все зачеркнуть, переписать, одно слово заменить другим. Эликсир счастья – слепая луна, в которую они оба верили, с той лишь разницей, что Вика считала эликсир своим предназначением, а Гоша знал его истинный смысл – возможность не смотреть на снег, не говорить друг с другом, не ждать, не жить. Безвременье Мертвого города.
Постояв у забора, укравшего половину поля, они молча повернули назад. Лохматый Буба вопросительно взглянул на Гошу, тот решительно, по-хозяйски взял его на поводок.
– Не нужно его травмировать, пусть останется у меня, – только и сказал он на прощание.
Каждый из них пошел домой своей дорогой. Вика никогда прежде не чувствовала себя такой опустошенной. Мертвый город настиг ее и здесь, в родном гнезде, и если мы – это наши сны, то похоже, она носила его с собой повсюду.
****
Гошины раны не затягивались. Постоянная боль, с которой просыпаешься и засыпаешь, она больше не мешает поднимать на плечи тяжелые каменные глыбы.
– Он готов, – сказал однажды Строитель, и они бежали под их прикрытием.
И снова их окружили улицы Мертвого города. Рана. Как больно! Гоша приложил руку к месту, где всегда ощущал жжение, ладонь окрасилась черным цветом. Это больше не кровь.
– Сильно болит? – спросила Вика и взяла его руку в свою. – Кровь почернела. Мы меняемся.
Гоша посмотрел ей в глаза: у нее больше не было зрачков, он словно смотрел в бездну.
– Пустые, твои глаза пустые!
– Где мы? Что это за место?
– Ты хоть что-нибудь помнишь? Как мы сюда попали? – Гоша остервенело тряс Вику за плечи. Но ничего не помогало, она лишь качала головой, словно видела это место впервые.
– Смотри!
Стена над ними начала кровоточить воском, тяжелыми каплями он с шипением стекал на мостовую. Из-заповорота внезапно появилась процессия с горящими факелами. Убийцы, сжигающие ведьм. Процессия черных ряс медленно раскачивалась из стороны в сторону, с трудом удерживая равновесие. Они могли бы быть людьми, но под капюшонами вместо лиц зияла пустота.