– А та, другая, ты видел ее с тех пор? – вопрос, который Ангел ждал и боялся услышать.
– Нет, я забыл ее сразу, как все это случилось. Наверно, измени я жене с ней раз, и возможно, разочарование охладило бы пыл, все прошло бы, и она бы простила. Но мысли, постоянное незримое присутствие третьего в доме, в постели. Жить становится невыносимо.
Настя молчала в ответ. Она упорно продолжала верить, что Ангел спустился с небес к ней одной.
– Все, хватит, – поднял Ангел ее подбородок и заглянул в глаза. – Нельзя ревновать к прошлому. Я уже в том возрасте, когда у человека может и должно быть прошлое.
Они спустились в метро.
– Извини, что не на машине. Не могу бросить пить. Каждое утро начинается с рюмки. Это как анестезия. Вроде, пьешь по глотку, но за руль садиться уже нельзя.
– Теперь бросишь, – уверенно произнесла Настя. – Метро – маленький ад. Здесь нет воздуха. Больше всего я боюсь упасть именно в метро: меня затопчут.
Но и глубоким вечером в вагонах метро многолюдно. На одной из станций в вагон зашел нищий без обеих рук.
– Подайте, кто что сможет, – затянул он по привычке поспешно отвернувшимся спинам.
– Вот, – протянули ему молодые ребята недопитую колу в пластиковой бутылке. – Денег все равно нет, а в коле – сахар, эндорфины – гормоны радости.
Нищий улыбнулся во весь беззубый рот и стиснул бутылку своими обрубками. У всех вокруг эта сцена тоже вызвала улыбку, и люди начали звенеть мелочью.
– Видишь, даже в аду люди не перестают улыбаться, – попробовал пошутить Ангел.
Но чем ближе они подъезжали к дому, тем печальнее и молчаливее она становилась.
– Ты придешь ко мне в больницу? – спросила Настя, собираясь выходить.
– Обязательно. И на море мы еще съездим, – он выскочил вслед за ней и пошел рядом по платформе.
– Врач сказал мне, что я больше не увижу моря, – она шагала, низко опустив голову.
Ангел невольно улыбнулся, вспоминая поцелуй в темноте кинозала, которым он осушил ее слезы. Она увидела море на экране и разрыдалась так громко, что впереди сидящие начали оборачиваться в их сторону. Он целовал ее слишком жестко, слишком по-мужски, но волновался при этом как мальчишка. «У юности нет возраста», – медленно проплыла в голове прочитанная когда-то фраза.
– Не нужно верить всему, что тебе говорят. Последнее слово – всегда твое, – сказал он ей на прощание.
Ночь разбудила Ангела ледяной дрожью. Он спал на полу, один в темноте огромной и такой пустой без мебели квартире.
«Зачем я ей все рассказал?» – вопрос, словно выстрел, разбудил его посреди ночи, заставляя дрожать от холода.
Настя расплакалась, увидев море, а он воспользовался ее слабостью, исступленно пробуя ее губы на вкус, и, чувствуя себя виноватым после, обнажил свои собственные раны.
Та, что разрушила его брак, была его клиенткой. Приходила почти каждый день, поговорить, всегда в новом слишком открытом и соблазнительном платье. Лето в тот год выдалось жарким. Порой ему казалось, что под платьем у нее ничего нет. И он мечтал о дожде, когда платье станет прозрачным от воды, и уже ничто не скроет ее желание. Дни и ночи напролет он мысленно раздевал ее на кушетке в своем кабинете. Однажды ночью его жена проснулась с криком, что в постели есть кто-то третий, настолько реально ощущались его желания. Сон не кончался.
Однажды она ему сказала, мол, тебе нужно заставить твою жену родить ребенка. Тогда ты перестанешь ее воспринимать как любовницу и со спокойной совестью начнешь изменять ей. Ее муж, по ее рассказам, переспал со всеми ее подругами. Но это ее ничуть не заботило, ей нужно было обустроить будущее ее Коти (так она называла тринадцатилетнего сына), образование – недешевое в столице. Да и самой ей разрешалось спать, с кем ей хочется, главное – не попасться с поличным. Обоюдная счастливая слепота. Жена, вероятно, обнаружила ее фотографии в бикини в ящике комода, когда искала какие-то счета. Но, поскольку он был трусом и просил у клиентов лишь семейные фото, то ему пришлось отрезать ее мужа на каждой. Жена же его была достаточно умна, чтобы понять, что женщина с отрезанным мужем вряд ли может угрожать ее семейному счастью, и достаточно рассудительна для того, чтобы положить фотографии на место и никогда не напомнить ему об этом. Но ум и чувства всегда идут вразрез.
Сон превратился в кошмар, когда он вернулся в один из таких же жарких июльских вечеров с работы и застал жену в петле. Что могло заставить столь красивую женщину выбрать именно этот способ? Наверно, надежность. Запах тлена пронзил все комнаты в квартире насквозь. У нее опорожнился кишечник, вывалился язык. Возможно, именно тогда он перестал чувствовать, что ест. Потерял вкус к жизни. Возможно, именно поэтому он уничтожил все, что напоминало о ней: раздарил и продал всю мебель в квартире, любовно собранную коллекцию джаза 70–х (уж, не Синатра ли играли у них на свадьбе?), сжег все свадебные фотографии. Спустя сорок дней после похорон все заговорили о раскаянии. Ее предсмертную записку читали все. «Мысли живут дольше, чем поступки, потому что вне времени, – говорилось в ней. – Наша постель не рассчитана на троих, кто-то должен ее покинуть. Будь свободен и счастлив». Даже на похоронах все они – близкие и родственники – стояли по одну сторону могилы, а он – по другую, совершенно один, словно против всех.
Он медленно поднялся с постели, прошлепал босыми ногами на кухню. Рюмка водки успокоила. Анестезия. Он пил водку, как воду, не чувствуя вкуса, с таким же успехом мог пить и валокордин или другую горькую успокоительную гадость. Но это было бы как-то не по-мужски. Его поминальная песня затянулась. Anastasia dolorosa – «скорбное бесчувствие», тяжелая форма депрессии, характеризующаяся полной потерей вкусовых ощущений.
Всю оставшуюся ночь ему снилась черно–белая осень, и они с Настей летели над мостами и парками Москвы. Ему хотелось увидеть те красивые дни, когда лето превращается в осень, но все внизу с высоты полета казалось бесцветным. И сквозь сон он думал о том, как хорошо, наверно, быть таксой, – можно уткнуться носом в ее теплый мягкий живот и не просыпаться уже никогда.
Но в шесть утра прозвенел будильник, и он снова стал Ангелом.
****
Ветер освободил солнце из плена туч, но солнечные дни сменились дождливыми, и ветер снова вступил в битву за ясное небо. День за днем Настя прятала таблетки под больничный матрас, в надежде, что когда Ангел заберет ее отсюда, можно будет выпить их все разом, чтоб уже не заснуть, не потерять ни одной драгоценной минуты их близости. Конечно, сердце может не выдержать, но кто не рискует… Раз в день, как в тюрьме, ее выпускали на прогулку в больничный двор, и она сидела на скамейке под старым, равнодушно склонившем голову ясенем, составляя палитру неба. Ясень не хотел ее слушать, слишком многие здесь пытались заговорить с ним, и дерево устало. Почти все время она смотрела в небо, мысленно ловя взгляд Ангела сквозь белые пушистые облака.
А Ангел смотрел с высоты своей башни над городом, как они засыпают и просыпаются на крышах домов, и боролся с собой день за днем. Зачеркнуть жизнь женщины, которая вступила когда-то с ним в брак и, значит, была готова следовать за ним «и в болезни, и в здравии». Да, он болел той другой, и эта болезнь убила его жену. Пустые времена стали необходимой жертвой, расплатой. Вроде бы все, достигнуто равновесие. Но зачеркнуть жизнь молодой наивной девчонки, которая верит в Ангелов, составляет палитру неба и разговаривает с деревьями, – легко, жестоко и безрассудно? Поступок, который не будет иметь названия, и за который уже не расплатишься. Что это – повторение старых ошибок или досрочное освобождение, выход из камеры? Стал ли он лучше, чем был? Может ли он хоть кого-то сделать счастливее?
Чаще всего, когда люди задают себе подобные вопросы, на которые нет ответов, в конце концов они приходят к выводу о том, что достаточно стать счастливым самому и тогда непременно сделаешь счастливым другого, ибо будешь знать как. Даже Ангелы имеют право ошибаться и право на повторную попытку. Он забрал Плюша у мамы, накупил фруктов и поехал выгуливать Настю во дворе больницы.