— А как же насчет тебя и Кэсси, если, конечно, она согласится финансировать твою сделку?
— Это будет сделано на коммерческой основе.
— Возможно. Но все равно здесь есть некоторые привходящие факторы. Я имею в виду отношения между женщинами, которые занимают определенное положение в обществе и при этом помогают друг другу. Это похоже на щедрость детей, которые совершенно случайно оказались на складе игрушек.
— Не советую держать пари на этот счет — проиграешь.
— Хорошо, какие же отношения сложились у тебя с Кэсси? На первый взгляд вы производите впечатление настоящих подруг, но между вами все-таки есть нечто, что не укладывается в эти рамки. Некоторая напряженность, если быть точным.
— Очнись, Стормонт. Мы близкие и давние подруги. А между близкими друзьями всегда есть нечто, мешающее их полному сближению. Если бы мы были только знакомыми, все было бы намного проще и легче.
— Да, но только до той поры, пока это не превращается в проблему.
— Не превратится.
Стормонт порылся в боковом кармане пиджака, вынул небольшой плотный конверт и протянул Еве.
— Здесь две тысячи фунтов. Твои расходы на одежду.
Она встала, и он поцеловал ее в щеку.
— Покажи им, Ева, на что ты способна.
— Да, непременно. У меня это всегда неплохо получалось.
Стормонт прищурился, озадаченный ее тоном.
— Что-нибудь случилось?
— Быть актрисой не так уж трудно, не правда ли? Порой мне кажется, что эта игра доставляет мне огромное удовольствие.
— Но не забывай, ради чего мы затеяли ее.
— Как я могу забыть? Это невозможно. — Она повела плечами, будто стараясь сбросить с себя какой-то тяжелый груз. — Просто я не могу долгое время обходиться без привычного удовольствия, вот и все.
— Без этого не может обойтись ни один человек, который прожил в Юго-Восточной Азии столько лет, да еще на свой собственный страх и риск.
— Да, но там совсем другое дело.
— И ты, конечно же, хочешь вернуться назад.
— Ты прав, я хочу вернуться туда.
Стормонт долго смотрел на это открытое и грустное лицо, которое еще несколько минут назад казалось таким сильным, волевым и целеустремленным. Затем он протянул руку и погладил ее по щеке, но она резко отстранилась.
— Прекрати, Эндрю. Я ничего не забыла, хотя ты до сих пор любишь притворяться, что все уже позади. Ты мой куратор, а не утешитель. — Она посмотрела ему в глаза, потом резко повернулась и вышла из гостиной.
Стормонт остался неподвижно стоять посреди комнаты, глядя в пустоту и все еще удерживая в памяти ее лицо.
ГЛАВА 9
Ева проснулась в половине девятого от громкого звона будильника. Выключив его, она еще несколько минут лежала в постели, глядя на белые стены спальни: здесь не было ни картин, ни каких-либо репродукций или фотографий. Затем она бросила взгляд на окно: комнату заливал яркий солнечный свет. Окно было обрамлено плющом, тонкие ветви иногда стучали по ночам о стекло, как пальцы неожиданно нагрянувшего гостя. Сейчас же они едва шевелились, раскачиваемые спокойным утренним ветерком.
Она смотрела на их медленное покачивание, позволяя сознанию бесконтрольно блуждать по темным закоулкам памяти. Ей нравились эти утренние часы, когда она могла позволить себе не думать о делах, предаваясь приятным воспоминаниям. Они неизбежно влекли ее к тому скрипучему старому домику в Сайгоне, куда беспрепятственно проникал солнечный свет, а в восемь часов утра черепица накалялась так, что в доме становилось жарко, как на горячем песке. Сквозь открытые окна всегда доносился приторный запах пыли, который причудливо смешивался с таким же приторным запахом крепкого французского кофе. А неподалеку от дома, примерно в четверти мили, уже вовсю кипела жизнь, обволакивая экзотический бульвар, обрамленный стройными деревьями, сотнями громких звуков — сиренами машин, сигналами велосипедов, криками спешащих по своим делам людей. Все эти звуки доносились к ней как отдаленное эхо, отфильтрованное плотной завесой пыли и значительным расстоянием.
Здесь, в Лондоне, все звуки были слишком спокойными, холодными, почти антисептическими. И ни один из звуков, доносившихся с улицы, не будоражил ее воображение, не звал к себе, не манил своей необычностью. Оказалось, что приспособиться к этому городу намного труднее, чем она предполагала. Ее лондонский дом удерживал ее в себе, как весьма прозаический кокон, обеспечивающий лишь призрачную защиту. Иногда, после громкого звона будильника, у нее появлялось желание повернуться на другой бок, зарыться поглубже в подушки и никогда больше не двигаться.