— Это невозможно. Ради Бога, ты все еще называешь меня Пустышкой.
Блять. Так и знал, что рано или поздно она напомнит мне об этом.
— Я сделал это однажды, признаю — поступил по-мудацки.
— Так и есть, — говорит она, тыча в меня пальцем.
— Черт, да. А ты думала, что я дам тебе спокойно отбывать наказание в моем центре спустя семь лет и ни разу не попытаюсь тебя задеть?
Она скрещивает руки на груди, от чего та чуть ли не вылезает из верха крошечной майки. После этой демонстрации глаза невольно опускаются туда, где ее бедра сжимают подлокотник, наполняя мой разум образами этих ног, обернутых вокруг моей талии. Ясен пень, что нужно сосредоточиться на ее словах, но, блять, я всего лишь мужчина.
— Хорошо, я заслужила это, — соглашается она. — Но я уже не тот человек, что тогда. Господи, да я уже не та, что полгода назад!
Разговор стал чертовски тяжелым, мне нужно выпить, прежде чем она сделает что-нибудь глупое, например, заставит меня трепаться о чувствах. Поэтому я одаряю ее своей лучшей прочь-трусики-улыбкой и меняю тему.
— Я торчу в какой-то жопе более пятнадцати минут, а ты так и не предложила мне выпить. Что ты за южная женщина такая?
Тактика отвлечения срабатывает, потому что Шайло открывает и закрывает рот, словно рыба, прежде чем, наконец, его захлопнуть. Поднявшись, она ведет меня по длинному коридору. После поворота налево и двух или трех направо, она указывает загорелой рукой на самую большую гостиную, которую я когда-либо видел.
— Ну, ты собираешься садиться или хочешь письменное приглашение? — язвит она, указывая на девственно-белый кожаный диван.
Усевшись на край, я оглядываюсь через плечо и вижу Шайло за барной стойкой со стаканом в руке.
— Чем будешь травиться?
— Виски, если есть, — говорю я, умудряясь не звучать как жалкий ублюдок.
Пока Шайло занимается моим напитком, я замечаю два позолоченных зеркала, висящих бок о бок на стене прямо передо мной. Их прикрывают черные мешки для мусора, приклеенные настолько неаккуратно, что создается впечатление, что это было сделано в приступе безумия. Подойдя ближе, провожу пальцем по сморщенному пакету, чье уродство резко контрастирует с элегантностью комнаты.
Не вериться, что это сотворила Бьянка Уэст. Становиться любопытно, что, черт возьми, произошло, что заставило кого-то покрыть стекла чем-то настолько отвратительным. Недолго думая, останавливаю палец на краю серебряной клейкой ленты, ковыривая, пока скотч не отходит.
Ледяное звяканье — единственное предупреждение, прежде чем зеркало разбивается у моих ног, а Шайло отрывает мою руку от стекла.
— Не надо! — кричит она. Заметив удивленное выражение моего лица, она откашливается, смягчая свою реакцию. — То есть, не трогай.
Ох, Звездочка, так не пойдет.
— Шайло, почему мусорные мешки закрывают зеркала?
— Они разбились.
— Оба? — приподнимаю бровь.
— Ага.
Она нагибается, чтобы собрать разбитое стекло, но останавливается, когда я хватаю ее за плечи и поднимаю обратно. Я тоже могу играть в эту игру.
— Теперь тебя ждет семь лет невезения.
Игра оборачивается против меня, когда ее пустой взгляд превращается в наглую насмешку.
— Тогда думаю, это должное наказание. Семь за семь, а?
Я провожу рукой по затылку и переключаю взгляд вниз на разбитое стекло и виски, покрывающие деревянный пол.
— Полагаю, ты не в курсе, где ваша горничная держит веник и совок?
Краем глаза наблюдаю, как плечи Шайло расслабляются, паника рассеивается, и она саркастично ухмыляется.
— На самом деле, в курсе. В последнее время я вынуждена стать очень хозяйственной.
И одарив своим гипнотическим взглядом, оставляет меня лицезреть, как ее задница, покачиваясь, исчезает за поворотом.
***
После уборки стеклянных осколков, Шайло, не спрашивая, делает мне еще один напиток. Мы сидим на одном диване и смотрим друг на друга. Что хотел сказать — сказал. Извинился. Она извинения приняла. Конец истории.
Почему я не позвонил Крохе и Фрэнки, чтобы они вытащили меня отсюда?
Хороший вопрос.
Именно об этом я себя сейчас спрашиваю, когда Шайло засовывает под себя ноги и откидывает руку на спинку дивана. От этого движения майка растягивается на ее груди, и я не могу заставить себя смотреть на какую-либо другую точку, кроме контура ее идеальных сосков, соприкасающихся с тонким материалом.
Господи, она пытается меня убить?
Да. Ответ «да», потому что в моей башке только мысли, как бы опустить на них свой рот. Каково это — так сильно ее оттрахать, что она еще неделю не сможет спокойно ходить. Эта женщина — моя слабость и мой гнев в запретной обертке.