— Эй, постойте!
Он подошел ближе. Жигиты уже были на копях и завязывали свои малахаи.
— Что вы собираетесь делать? — спросил их Абай.
— То, что полагается во время набега. Что тут особенного? — ответил Жумагул. В голосе его звучало раздражение.
— Нет, ты не сделаешь этого! Послушай меня! — начал было Абай.
— Э-э, не предлагаешь ли ты мне ослушаться мирзы? — резко перебил Жумагул.
Абай вспыхнул и вплотную подошел к нему.
— Не бесись! Постой! — крикнул он. Глаза его налились кровью. Бледное лицо потемнело. Пальцы сжались в кулак. Жигиты невольно остановились.
— Гнать и бить лошадей не смейте! Просто скажите табунщикам, чтобы уходили отсюда, и вернитесь!
— А как же приказание?
— Вот это и есть приказание! Я сказал! Попробуй только поступить иначе, жестоко поплатишься! — пригрозил Абай.
И голос и вид его были настолько необычны, что Мирзахан и Жумагул невольно призадумались, отъезжая. Абай с тем же решительным видом вошел в юрту и твердо обратился к Кунанбаю.
— Отец, на наших широких жайляу корму летом более чем достаточно. Зачем же так скупиться и озлоблять родичей? — спросил он.
Кунанбай холодно повернулся к нему.
— Ты, наверное, думаешь, что за Байсала некому заступиться? — едко спросил он. — По-твоему, может быть, он не должен возвращать мне мое зимовье?
Абай не сдавался. Он продолжал так же твердо:
— Так ведь то — зимовье, а здесь — жайляу!
— А разве счеты за зимовье не сводят на жайляу? Разве справедливо было, по-твоему, воспользоваться моим несчастьем и захватить мою землю?
Абай, помолчав, сказал возможно спокойнее:
— Говоря правду, начал насилие не Байсал, а мы сами… Не он ли все эти годы просил вас только об одном зимовье? Не из-за этого ли зимовья он когда-то последовал за вами и участвовал в избиении Божея?.. Отбирать единственный полученный им клок земли — несправедливо. Вот из таких дел и разгорается…
Отец резко оборвал его, стараясь все же сдержать свой гнев:
— Довольно, не болтай! Не тебе со мной спорить!
Абай переждал с минуту, но затем заговорил снова:
— Пойти на ссору из-за выгона на таком огромном жайляу — недостойное дело…
Раньше, когда разговор шел о делах рода, Абай боялся высказываться открыто, он говорил осторожно, робко и путался, словно язык отказывался повиноваться ему. Но сейчас Кунанбай почувствовал в голосе сына что-то новое.
Он оглянулся.
Зере и Улжан молча внимательно прислушивались к их разговору. Может быть, и они думают так же, но не осмеливаются говорить открыто, в глаза? Кунанбай невольно остановился. Несколько минут он сидел неподвижно, потом прилег на бок, подперев голову рукой; Абай тотчас подал ему подушку, Кунанбай подложил ее под руку, повернулся к сыну спиной и глубоко задумался.
Не встретив резкого отпора, Абай решил перейти к другому делу.
— В семье и дети, и все близкие должны делиться с вами тем, что их тревожит. Разве хорошо, если они не смеют ничего сказать и принуждены все скрывать от вас? Вы тоже должны выслушивать их и знать их мнение! — начал он.
С религиозным отцом лучше было, пожалуй, разговаривать книжным языком, упомянуть о первой и второй заповедях. Расчет Абая оказался верным, Кунанбай искоса посмотрел на него и явно приготовился слушать. Абай заговорил свободнее:
— Разрешите мне сказать еще об одном деле: об асе Божея. На нас, его сородичах, лежит много обязанностей, а мы их до сих пор не выполнили. О прошлом теперь говорить поздно. Но нынче все готовятся к асу. Он будет испытанием не одних жигитеков: этот ас — проверка человечности, кровного родства, совести… Когда Божей умер, мы остались в стороне. Теперь мы обязаны участвовать в асе!
Все горькие обиды истекшего года встали в памяти Кунанбая.
— Что же я должен делать? Навязываться, когда не приглашают? Идти самому и получить пинок в грудь, как в прошлом году? — сразу ощетинился он.
— Вам и не надо ездить самому, пошлите нас. Мы поедем и примем участие, этого будет достаточно… Если вы позволите, я занялся бы этим делом сам. Дайте мне в помощь только Изгутты и позвольте мне и моим матерям израсходовать нужное количество скота и средств, — предложил Абай.
Кунанбай поднял голову, надел шапку и встал. Все внимательно смотрели на него, и в их безмолвном ожидании звучали и просьба и надежда. Кунанбай внутренне не одобрял их замыслов и процедил сквозь зубы:
— Как хотите! Хоть лбом бейте перед Байдалы и Байсалом!.. — И он вышел из юрты.