Выйдя подышать свежим утренним воздухом, он старался угадать, в которой из юрт спит Тогжан. Возле самой юрты Суюндика стояла вторая, — вероятно, Асылбека. За ней была еще одна шестистворчатая юрта, по-видимому, младшей жены Суюндика. Тундук на этой юрте был закрыт. Тогжан и ее мать, наверное, еще спали.
Суюндик уже встал и вышел из юрты. Абай передал ему салем своего отца и тут же изложил дело, по которому приехал. Разговор занял не много времени, и вскоре Суюндик повел Абая пить чай.
Тогжан к чаю не вышла. Асылбек и Адильбек тоже не показались. Карабас, рассчитывая вернуться домой еще по утреннему холодку, сразу после чая пошел седлать коней.
Но Абаю не хотелось покидать этот аул. Гостеприимные, приветливые хозяева сумели сделать свой дом похожим на теплое, уютное гнездышко. «Вот было бы хорошо, если бы я приходился им близким родичем!.. Приезжал бы сюда часто-часто, когда вздумается, гостил бы, ночевал бы здесь…» — мелькнуло у него в голове. Но надо было уезжать.
Когда хозяева остались в юрте одни с Абаем, Суюндик стал расспрашивать, как живут Зере и Улжан.
— Передай привет матерям, сын мой, — сказал он.
Байбише{77} со вчерашнего вечера не проронила ни слова, но теперь она тоже передала привет Улжан; потом она вспомнила Айгыз и маленькую Камшат.
— Скажи, свет мой, как живет малютка, которую отдали Кожею? Как бедная Айгыз перенесла разлуку с нею? И как это у вас хватило сил взять плачущего ребенка и отдать чужому?
В ее словах звучали и удивление и осуждение. На ее расспросы Абай ответил односложно, но байбише не унималась.
— Жена у Божея недобрая… У нее и своих дочерей много, вряд ли она будет заботиться о бедняжке, — грустно сказала она.
— Ну, ну, а Божей на что? Не позаботится она, так позаботится сам Божей, — попытался смягчить смысл ее слов Суюндик.
— Ой, не знаю я… Только я слышала, что у них в ауле все говорят: «Скота пожалели, девочкой за оскорбление заплатили», — и обращаются с ней грубо. Напрасно ребенка разлучили с матерью!.. Бедняжка Айгыз, наверное, едва ноги волочит… — И байбише сама заплакала от жалости.
Байбише тронула Абая своим сочувствием и искренностью. Но слухи о грубом обращении с Камшат его встревожили. Дома, в Жидебае, эта весть о Камшат доставит новые огорчения. Он вспомнил, как грустили о несчастном ребенке Айгыз и бабушка, как они проливали горькие слезы. А ведь то была лишь печаль от разлуки с Камшат. Что же будет, когда страшный холод новых известий дойдет до их сердец? Вчера — Кулиншак, сегодня — весь этот аул… Все говорят, что Камшат брошена, отдана в рабство, унижена, беспомощна… Не зря же говорят! Вернувшись в Жидебай, он расскажет, как поступают с их маленькой Камшат. Что бы ни говорил отец, Абай должен это сделать. Он решил это твердо.
Перед самым отъездом опять подали кумыс. Гостей не отпускали в обратный путь, пока не угостили основательно.
Они простились со старшими у Большой юрты. Кони тронулись, но Абай не отводил глаз от Малой юрты. Ее тундук оставался по-прежнему закрытым.
«Тогжан и не подумала повидаться со мной еще раз! Не захотела даже встать и проститься…» И он гневно хлестнул коня, чтобы скорей уехать, но не выдержал и еще раз оглянулся на заветную юрту. Возле нее показалась женская фигура. Черный чапан был накинут на голову, белое длинное платье спускалось до земли. Не Тогжан ли это? Наверное, она только что встала… Абаю казалось, что он ясно слышал переливчатый звон серебряного шолпы. А может быть, это напев его собственного сердца? Но останавливаться было неудобно…
Верблюжьи горбы — даже самое название этого аула стало теперь для Абая близким и дорогим — остались далеко позади. Всадники, миновав горные отроги, ехали берегом реки Караул. Абай перевел коня на шаг.
Вдруг до его слуха донесся приближавшийся конский топот. Встревоженное сердце опять заметалось, как ночью, вспыхнуло внезапной надеждой. Абай порывисто обернулся. Но верховой — какой-то смуглый коренастый жигит — ехал не от аула Суюндика.
Всадник приблизился. Он оказался совсем юным, — над верхней губой у него только начинал пробиваться пушок. Юноша сидел на бурой кобыле, подстриженной так, как подстригают трехлеток. Поравнявшись с путниками, он отдал салем. Лицо его расплылось в улыбку, белые зубы блеснули, как жемчуг.
Ему скучно ехать одному, и вот он догнал путников, чтобы поболтать с ними. Грудь бурой кобылы была в поту, губы в пене, она тяжело раздувала ноздри.
Оба путешественника радушно встретили нового спутника. Начались взаимные расспросы. Юный попутчик оказался сыном Коменбая из аула Суюндика, по имени Ербол.