После дороги Абай спал на удобной постели крепко и проснулся поздно. Он чувствовал себя хорошо отдохнувшим и сел завтракать с удовольствием, не торопясь. Сразу же в комнате появились те самые «бородатые», о которых шел разговор ночью.
Бородачи степенно поздоровались и заняли добрую половину большого круглого стола, за которым расположился Абай.
Дамежан в ослепительно белом кимешеке и шарши[64] хлопотала возле большого, до блеска начищенного самовара. Ловко и быстро она разливала густой, крепкий чай, и крупные серебряные серьги подрагивали в ее ушах. Напеченные для Абая оладьи возвышались румяной горкой на блюде среди огромной груды баурсаков.
Приезжие, не дожидаясь, когда начнет есть Абай, принялись уплетать оладьи. Дамежан забеспокоилась и принялась учтиво потчевать:
— Абай-ага! Кушайте оладьи, пока горячие!
Бородачи оказались сородичами Абая: это были известнейший болтун из рода Иргизбай — Жуман и крикун Мака из аула Усер. Прислуживал им старший сын Жумана, сероглазый Мухаметжан, обладатель курчавой, как у отца, темно-каштановой бороды. Мухаметжан, подобно своим братьям, походил на отца не только внешностью, но и болтливостью. Недаром люди различали жумановских сыновей, как лошадей, по возрасту: «Стригун-болтун», «Трехлетка-болтун». «Пятилетка-болтун». За Мухаметжаном укрепилась слава Пятилетки-болтуна, — и он ее честно оправдывал.
Узнав о приезде Абая, он сгорал от нетерпения рассказать земляку последнюю городскую новость. И хотя неприлично было начинать разговор прежде чем заговорят старшие, Пятилетка-болтун не выдержал. Отправив в рот за два приема полдюжины оладий и запив их ароматным, розоватым от густых сливок чаем, он обратился к Абаю.
— Вы говорите, народ в аулах живет хорошо. А не слышали, какая беда случилась в городе?
Глаза Дамежан, сверкнув от возмущения, остановились на Мухаметжане.
— Какая беда? — встревожился Абай. — О чем он говорит?
— Правду говорит! — промычал Мака. — Беда пришла.
Абай поднял глаза на Дамежан, ее он считал толковее этих мужчин.
— Что он такое говорит?
Но мужчины помешали Дамежан ответить. Они заговорили, перебивая друг друга:
— Страшная болезнь открылась в городе!
— Люди мучаются животом!
— На обоих берегах Иртыша мрут люди как мухи!
— Это похуже, чем коровья чума!
— Такого мора никогда еще не было!
— Горожане бегут из Семипалатинска!
Мака, более сдержанный, сказал, обращаясь к Абаю:
— Когда мы услышали о твоем приезде, то никак не могли понять, зачем ты прибыл сюда в такое время.
Баймагамбет недоуменно поднял брови и, в упор разглядывая бородачей, спросил:
— А вы-то сами зачем здесь?
— Мы поедим и сейчас же уедем. Подальше от этой заразы.
И бородачи, снова перебивая друг друга, заговорили о несчастье, обрушившемся на город.
Мака и Жуман были старше и, следовательно, по их мнению, благоразумнее Абая. Они настойчиво советовали ему покинуть Семипалатинск побыстрее, пока не поздно.
Абай пропустил советы сородичей мимо ушей и вопросительно глянул на Дамежан. Ей не хотелось пугать почетного гостя. Действительно, за последнюю неделю несколько человек, болевших желудком, умерло, но Дамежан высмеивала преувеличенные страхи гостей.
— Какой мор? Где это люди гибнут как мухи? Отрастили бороды, а болтаете, как дети малые. Зачем пугать людей понапрасну?
Слова Дамежан обидели Мухаметжана. Он упрямо возразил:
— Я правду говорю, не к чему мне обманывать. Городские жатаки в каждом доме прячут больного. Но… больного-то скрыть можно, а вот как быть с покойником, — его ведь хоронить надо. Лучше бы ты сказала обо всем Абаю сразу, когда он приехал. Зачем было тянуть до утра?
В красивых глазах Дамежан сверкнул сердитый огонек. На тонких губах заиграла усмешка, в которой были и веселость и раздражение: болтуны, видимо, задели ее за живое.
— Бог дал нашему роду Иргизбай не только мудрецов, но и глупцов вроде тебя. Усталый гость приехал в полночь, а я бы его встретила у ворот: «Поворачивайте оглобли, в городе заразная болезнь». Выходит, я жадная собака — дорогому гостю самовар чаю да кусок мяса пожалела!
Абай слушал Дамежан, одобрительно кивая головой, взглядом подбадривая ее. Мухаметжан хотел было возразить ей, но Абай резко прервал его: