Оказалось: все пялятся на меня. Все в таверне. Я слишком громко орала. Орала то, что позволяло любому, знавшему хоть сколько-то о медеках, понять, кто я такая.
Многие не любят медеков. Я ведь уже упоминала об этом раньше? Не любят, потому что мы приносим с собой проблемы. А иногда – просто не любят.
За столиком неподалёку от нашего сидели четверо мужчин. Один из них встал на ноги. Он походил на массивный дуб, решивший подняться из земли. Мужчина двинулся к нашему столику; каждый шаг предупреждал остальных, чтобы они не мешали ему. Приблизившись, он смерил меня взглядом – от сальных волос на макушке до мысков грязных ботинок. Я была пиявкой, прилипшей к его ноге, которую следовало смахнуть ногтем и раздавить каблуком.
Мужчина плюнул на меня.
– Вздёрнуть бы её на заднем дворе. – Вот и всё, что он сказал.
«Вздернуть бы её на заднем дворе». Шесть слов, а я по-прежнему сидела, прилипнув к стулу. Пытаясь понять, что он хотел до меня донести. Он может убить меня, если захочет, – и раздумывает над этим?.. И если так, то что мне сделать, чтобы он передумал? Я не знала.
«На заднем дворе», – сказал мужчина.
Может, если я уйду через парадную дверь, он оставит меня в живых?
– Вздёрнуть бы её на хорошей крепкой верёвке прямо на заднем дворе, – повторил он, лишь немного изменив слова. Более чем достаточно, чтобы отбросить все мои тщательно продуманные выводы относительно его намерений.
– Насколько крепкой? – спросил парень в коричневой шляпе.
Его звали Дюррал, хотя тогда я ещё этого не зна… Нет, постойте. В тот момент я уже знала его имя.
Думать последовательно становилось всё труднее.
Человек, который вроде бы хотел меня повесить, глянул поверх моей головы на Дюррала.
– Что ты сказал?
Дюррал положил передо мной карту. И одну перед собой – рубашкой вверх.
– Насколько крепкая нужна верёвка?
Здоровяк посмотрел на карты на столе – словно там было нечто такое, что следовало увидеть.
– Думаю, весьма крепкая.
– Очень и очень крепкая, – сказал Дюррал и раздал нам ещё по одной карте. – Должна выдерживать двести, а может, и двести двадцать фунтов. Не забывай: она будет дёргаться в петле. Надо, чтобы верёвка продержалась, пока не сломается шея или пока девушка не задохнётся.
Здоровяк фыркнул.
– Эта пигалица?
Думаю, он имел в виду меня, поскольку ухватился за ворот моего возлюбленного пальто и тащил вверх, пока я не начала балансировать на кончиках пальцев.
– Едва ли она весит больше мешка пшеницы.
– Не больше шестидесяти фунтов, по моим прикидкам. – Дюррал взял оставшуюся колоду карт и разложил их на столе вверх рубашками.
Он выбрал одну, вроде бы наугад. Взял её, зажав между большим и указательным пальцами, и показал мужчине. На карте были изображены три стрелы, пронзающие сердце, а на заднем плане – дом, в который била молния.
– Неудачненько, если спросить меня, – сказал Дюррал. – Три стрелы предсказывают боль и печаль.
– Это просто карта, – парировал здоровяк.
– Не просто.
Дюррал щёлкнул пальцами – по крайней мере мне так показалось, – и карта вылетела из его руки. Она просвистела в воздухе, пролетев по диагонали мимо моего правого уха. Я услышала визг здоровяка. Он выпустил меня, и я шлёпнулась обратно на стул.
– Сукин сын! – проревел он.
– Сказал же я, что с картой тебе не повезло, – отозвался Дюррал.
Здоровяк сунул руку за спину и достал нож. Он был длиной почти десять дюймов. Лезвие выглядело тусклым, но я видела на стали красные пятна.
– Похоже, ты первый угодишь в петлю, – сказал он Дюрралу. – Только, может, я сперва срежу кожу с твоих костей, а уж потом позволю тебе болтаться на верёвке.
Дюррала это не впечатлило. Во всяком случае – не настолько, насколько следовало бы в его затруднительном положении. В таверне стало тихо, как в склепе. Это и был склеп, потому что кто-то здесь наверняка умрёт.
Забавно, но мне больше не казалось, что это буду я.
Новый стук ботинок по половицам возвестил о приближении других мужчин из-за стола здоровяка. Вблизи стало видно, что хотя их волосы, носы и подбородки несколько различаются, все они – определённо – родственники.
– Четверо против одного, – сказал самый крупный из новоприбывших.
Дюррал вздохнул.
– Какая досада.