***
Я вышел из машины, и ледяной ветер тут же впился в лицо тысячами игл. После удушливого тепла салона автомобиля воздух показался густым и колючим, пахнущим озерной глубиной и колким снегом, который лишь изредка встречался в московских слякотных ноябрях. Здесь же он хрустел под подошвой, обещая в любой момент выбить почву из-под ног.
И тут я увидел её.
Анфиса стояла у бетонного ограждения набережной, и вид у неё был такой, будто она сошла с рекламного буклета горнолыжного курорта. Белоснежный комбинезон, подбитый мехом, делал её фигуру удивительно хрупкой и… невинной. На светлых волосах сидела забавная шапка-ушанка, из-под которой выбивались светлые пряди, развевающиеся на пронизывающем ветру. Щёки пылали ярким, почти детским румянцем, а в толстых варежках она смотрелась как девочка, собравшаяся лепить снеговика.
И этот чудовищный контраст между слащавой картинкой и тем, что скрывалось за ней, снова сжал мне горло. Эта невинность была обманкой, искусной декорацией. И только её глаза — холодные, голубые, как байкальский лёд в трещинах, — не лгали. В них пряталась бездна, в которую мне всё ещё не хватало духу заглянуть.
Я зябко поёжился и почувствовал себя абсолютным идиотом в своём осеннем пальто и туфлях, насквозь продуваемых ледяным ветром. Пока она была готова к арктической экспедиции, я явно недооценил сибирский нрав. Поток воздуха, прятавший в себе колючую смесь снега и дождя, пробирался под одежду, заставляя скукоживаться.
Сделав несколько осторожных шагов по обледеневшему асфальту, я едва не поехал вниз, успев схватиться за холодный поручень. Мысленно выругался на её выбор места встречи. У берега вода уже схватилась мутной, неровной коркой льда, а в паре шагов от неё зияла провалом заледенелая лестница, ведущая на какой-то летний, ныне забытый пляж. Ещё одно неловкое движение — и можно скатиться прямиком в ледяную ловушку.
Она обернулась на скрип моих подошв. Её взгляд скользнул по моей неподготовленной фигуре, и в уголках её губ дрогнуло нечто, что можно было принять за улыбку. Но не за теплоту. Скорее, за тихое, превосходное удовлетворение.
— Боитесь упасть, товарищ майор? — произнесла она, перейдя на официоз ради издевки, но её голос был таким же чистым и колким, как воздух вокруг.
Она произнесла мое звание ехидно, не скрывая предубеждения.
— В следующий раз, назначая встречу в Сибири, буду советоваться с вами по части гардероба. Ваш опыт выживания в этих краях, Анфиса Андреевна, видимо, куда обширнее моего следственного.
— Да что вы знаете о моем выживании, — она пробубнила тихо, но достаточно, чтобы я услышал. А после стремглав добавила. — Вы… то есть ты приехал, чтобы поговорить о моей сестре?
Её слова повисли в морозном воздухе, тонкие и острые, как ледяная игла. Я услышал в них не грубость, а боль — ту самую, что она так тщательно прятала за маской миловидности. Я не стал наступать. Не стал парировать или оправдываться. Вместо этого сделал шаг ближе, осторожно, будто подходя к испуганной птице, и мой голос потерял все следы официальности, став тихим и ровным.
— Приехал, чтобы понять. А для этого нужно говорить не только о деле. Иногда о том, что ему предшествовало, — я позволил паузе затянуться, давая ей осознать мои слова. — Но да. Давай начнём с Алисы. Расскажи о ней. Не как следователю, а как… человеку, который хочет услышать твою версию истории.
Анфиса долго молчала, что напрягло меня. Она всматривалась в даль, прищурившись, словно пыталась разглядеть что-то на другом берегу, скрытое пеленой снежной крупы. Её светлые локоны безумно бились на ветру, как спасающиеся в панике птицы. Я переминался с ноги на ногу, сунув онемевшие пальцы глубоко в карманы пальто, и уже готов был повторить вопрос, как вдруг она заговорила. Тихим, ровным голосом, без единой эмоции, глядя куда-то мимо меня, в пустоту.
— Знаешь, лёд на Байкале... он ведь обманчив. Со стороны кажется — монолитный, вечный. Будто на нём город можно построить. А сделаешь шаг не туда... один неверный, сомнительный шаг... и он треснет под тобой с таким звуком, будто мир ломается пополам. И ты уже не поймёшь, что холоднее — эта чёрная вода, что пробирает до самого дна... или тишина после. Та самая, что наступает, когда уже кричать бесполезно. Никто не услышит.
Ростовецкая медленно перевела на меня взгляд, голубой и абсолютно пустой. Она не готова была говорить прямо, её мысли шли окольными путями, а правда была приправлена метафорами. И тогда я осознал, что в тот день не услышу ее рассказ про сестру. Она была еще не готова.