— А ведь всё начинается с маленькой, почти невидимой трещины. Её всегда замечает кто-то первый. И решает — предупредить остальных... или просто отойти подальше к берегу, делая вид, что не видел.
По спине пробежали неприятные мурашки. Но не от колючего ветра и даже не от её вкрадчивого, пустого взгляда. Это был холод внутренний, пронзительный и точный. Ее слова были не просто метафорой, а прямым зеркалом, подставленным к моей собственной совести.
Мое дыхание застряло где-то в горле. Её слова — про лёд, трещину и чёрную воду — прозвучали как отголосок моих самых постыдных мыслей. Она говорила не об озере. Она будто говорила обо мне. О той самой трещине, что когда-то прошла между мной и моей сестрой. О том предательском хрусте недоверия, который раздался тогда и отозвался годами молчания. О той самой чёрной воде отчуждения, в которую я позволил ей провалиться, отойдя подальше к берегу, делая вид, что не видел, не слышал, не понимал.
Я невольно отвёл взгляд, почувствовав себя обнажённым. Следователь, приехавший выуживать чужие секреты, был пойман на крючок собственного. Какого черта? Она не могла знать… Сглотнул, пытаясь вернуть самообладание. В моем взгляде не было злости. Была усталая горечь узнавания. Я смотрел на неё отныне не как следователь на свидетельницу, а как один покалеченный человек на другого, внезапно нашедшего его потаённую боль.
Она не могла знать! Именно это осознание делало её удар ещё более точным и почти мистическим. Никто в Иркутске не знал о моей семейной драме. Я крепко сжал зубы до боли, почувствовав, как челюстные мышцы напряглись в тщетной попытке вернуть себе контроль над ситуацией и над собственными демонами, которых она только что вызвала из забытья.
Молча закурил, сделал глубокую затяжку, и дым смешался с паром от моего дыхания, уплывая в серое небо. Я не смотрел на Анфису, уставившись куда-то в сторону замёрзшей гальки на берегу, мое лицо было каменным и непроницаемым. Голос, когда я заговорил, был низким, ровным, лишённым всякой театральности — лишь усталая констатация фактов, которые жгли изнутри годами.
— У меня есть сестра. Вика. Младше на три года, — я выдохнул дым. — Был лучший друг. Игорь. С первого класса. Как брат. Вместе всё, хулиганили, за девчонками бегали, друг за друга горой. Он к Вике всегда нормально относился. По-братски. Заступался, если что.
Я резко, почти с раздражением, стряхнул пепел.
— Потом армия. Он ушёл раньше, дембельнулся раньше. Я вернулся — а дома сидит не моя сестра. Какая-то тень. Испуганная, затравленная. Говорит: твой друг, твой Игорь, на вечеринке в честь дембеля, пьяный, меня… — я на секунду замолчал, сжав кулак в кармане. — Изнасиловал. Сказал, что всегда хотел ее «попробовать».
Я горько, беззвучно усмехнулся.
— А я не поверил. Собственной сестре. В лицо сказал, что бред это, что Игорь не мог. Что она что-то перепутала, напутала, — я затянулся так, что тлеющий кончик сигареты ярко вспыхнул. — Друг, которого я знал всю жизнь, оказался важнее слёз родной сестры. Поговорил с ним. Тот, конечно, всё отрицал. Сказал, что она сама напросилась, сама всё начала. А я… я вдруг понял, что он врет. Слишком поздно. Вика меня возненавидела. Вычеркнула. И правильно сделала. Даже спустя столько лет мне стыдно смотреть ей в глаза и… заговорить.
Я швырнул окурок на лёд, где тот с шипением погас.
— Родителей к тому времени уже не было. Отец бывший военный, умер еще сорока пяти не было. Мать скончалась от инсульта сразу после того, как узнала про Вику… Остались только мы вдвоём. И тишина. Вот так я и оказался на юрфаке. Чтобы хоть как-то разбираться, где правда, а где — удобная всем ложь. Искать её. Даже если она сжигает дотла.
Наконец я повернулся к Ростовецкой, и в моих глазах была не просьба, а тяжёлая, усталая ясность.
— Так что да, Анфиса. Я знаю, что такое — не поверить самому близкому человеку. И прожить с этим каждый день. Теперь твой ход. Расскажи мне про Алису. Пока не стало слишком поздно и для тебя.
Пока я говорил, наблюдал за ней. Внимательно, по-следовательски, отрешённо, как бы со стороны. Её лицо с пухлыми щеками и аккуратным носиком, казалось, было создано для того, чтобы вызывать умиление. Невинный румянец от мороза, светлые ресницы, припудренные инеем. Милое, кукольное личико, на котором любая эмоция должна была выглядеть преувеличенно-трогательно. Но чем дольше я смотрел, тем больше нарастал холод внутри, куда более пронзительный, чем байкальский ветер.