Когда я произнёс слова «изнасиловал» и «не поверил», её ресницы дрогнули. Не от сочувствия. Скорее, как у животного, улавливающего знакомый, опасный звук. Она моргала медленно, слишком редко, и в эти мгновения, когда её веки опускались, её лицо на долю секунды становилось абсолютно пустым, как у прекрасной, но бездушной фарфоровой куклы.
А потом она открыла глаза.
И в этих широко распахнутых, не по-детски больших голубых глазах не было ни капли той невинности, что обещали её черты. В них была бездна. Холодная, бездонная, мёртвая пустота. В них не читалось ни сострадания, ни осуждения, ни даже интереса. Был лишь ледяной, аналитический интерес, будто она разбирала мою историю на винтики и шестерёнки, чтобы потом использовать в каком-то своём, чудовищном механизме.
Она была похожа на идеально сделанную куклу, внутрь которой по ошибке вселили не душу, а что-то древнее, тёмное и не знающее жалости.
Глава 22
Он говорил. Голос ровный, сдавленный, будто выдавливал из себя слова, которые годами разъедали изнутри. А я молча разглядывала его лицо. Невозмутимое, словно высеченное из гранита. Его глаза... Серые, холодные, изучающие. Они впивались в меня, но были обращены в те воспоминания, что он так неохотно вытаскивал на свет.
И вдруг осознание накрыло меня ледяной волной.
Мы были по разные стороны баррикад. Он — в форме, с корочкой, с властью. Я — в дорогом горнолыжном комбинезоне, с прошлым, которое пахнет удушливым перегаром и страхом в тёмной комнате. Но там, в самом тёмном углу души... мы были ранены одним и тем же. Его сестру изнасиловал тот, кому она должна была доверять. Меня — тот, кого мама назвала «новым папой». И этот майор с непроницаемым взглядом, не поверил ей. А моей матери хватило одного взгляда на мои порванные колготки, чтобы назвать меня шлюхой и побрить налысо.
Видел ли он во мне её? Ту самую Вику? Или я просто очередной свидетель, которого нужно «раскачать» правильной душещипательной историей? Горьковатый привкус обмана встал в горле. А вдруг он всё придумал? Следователи умеют врать, втираться в доверие. Это его работа — копаться в чужих трагедиях. Может, это просто новая тактика? Раскрыть свою боль, чтобы я распахнула ему свою?
По затылку пробежали мурашки. Не от сочувствия. От страха. От понимания, что игра пошла на слишком тонком, слишком опасном уровне. Он перестал быть просто ментом. Он стал зеркалом, в котором я с ужасом узнавала собственное отражение. И я не знала, что страшнее — поверить ему или продолжать врать самой себе.
Позади раздался оглушительно громкий хруст талого снега — выстрел в тишину нашего тягостного стояния.
— Анфиса… Всё нормально?
Я резко обернулась, и сердце ёкнуло от облегчения. Глеб. Он стоял, слегка запыхавшись, с двумя бумажными стаканчиками чая в руках, от которых струился соблазнительный пар. Его взгляд метнулся от моего лица к неподвижной фигуре следователя, и в его глазах загорелась тихая, испуганная недоуменность.
Мужчины измерили друг друга быстрыми взглядами. Никаких протянутых рук, только скупые, едва заметные кивки подбородком — универсальный кодекс вежливой вражды между мужчинами, делящими внимание одной женщины. Воздух сгустился, наполнившись немыми вопросами и территориальными претензиями.
Глеб первым нарушил тишину, протянув мне стаканчик. Его голос смягчился, став защитным коконом вокруг меня:
— Держи, согреешься. Боялся, что ты замёрзнешь, пока я за чаем бегал, — его глаза снова скользнули к Одинцову, на этот раз с лёгким, но чётким вызовом. — Майор. Не ожидал вас здесь увидеть. Деловое совещание прямо на льду? Рискованно.
Одинцов хмыкнул, и в его серых глазах мелькнула сухая, колкая искорка. Он бросил взгляд на Глеба, потом на меня, на стаканчики в наших руках, будто оценивая абсурдность всей этой картины.
— Не думал, что у нас будет свидание втроём, — произнёс он ровным, ничего не выражающим голосом, в котором, ясно слышалась насмешка. — Мне всегда казалось, для такого нужен как минимум повод поинтереснее, чем ледяной ветер и психоанализ на берегу. — Он сделал маленькую паузу, давая словам повиснуть в воздухе. — Думаю, нам лучше поговорить в другой раз, — произнёс он, и его голос снова стал гладким и непроницаемым, как лёд на Байкале. Он без суеты вытащил из кармана ключи от автомобиля со спецокрасом СК РФ. — Всего доброго.