Майор развернулся и пошёл к машине, не оглядываясь. Его силуэт растворился в серой мгле, а звук шагов казался нарочито громким в наступившей тишине.
Я продолжала молча стоять, ощущая, как ледяное напряжение наконец-то отпустило плечи. Глеб рядом тяжело дышал, я буквально кожей чувствовала, как он прожигал спину уходящего следователя взглядом, полным немой угрозы и неразберихи.
Марк всё понял. Он, с его пронзительным, скальпельным умом, в считанные секунды сложил паззл: моя реакция, его история, внезапное появление Глеба. Он знал, что Глеб ничего не знает о тёмных комнатах детства, о синих пятнах на моей коже, которые я прятала под школьной формой, о том, что Алиса... бедная Алиса... возможно, прошла через то же самое. И он тактично отступил. Не стал ломать хрупкие барьеры, которые я годами выстраивала, чтобы защитить своё прошлое от чужих взглядов.
И в эту секунду, глядя на удаляющуюся спину в строгом пальто, я почувствовала не облегчение, а нечто странное и колющее. Незнакомую, тихую благодарность за уважение к моим границам.
Мне вдруг захотелось сделать шаг вперёд. Резкий, порывистый, будто меня толкнули в спину. Сердце ёкнуло, и в горле встал странный, горячий, незнакомый ком. Побежать за ним. Окликнуть. Спросить, что было дальше? Слова сами рождались в голове, настойчивые и немые. Пытался ли он ещё? Звонил, писал, стучался в её дверь? Как Вика... как она вообще смогла жить дальше? Смогла ли проработать эту травму или просто закопала её поглубже, как я?
Я вдруг осознала, что просто стояла и молчала, пока он выворачивал передо мной свою самую чёрную, самую больную память. Не сказала ничего. Ни слова поддержки, ни сочувственного взгляда, ни даже простого «я понимаю». Как это выглядело со стороны? Как минимум, невежливо. А как максимум... грубо, чёрство, безразлично. Будто его боль, его раскаяние не стоили даже малой толики внимания. Но это не так! Я просто... испугалась. Я сама была в этой бездне.
Рык мотора служебного автомобиля грубо разорвал тишину. Я вздрогнула, увидев, как «Форд» с красной полосой резко тронулся и уехал, разбрызгивая грязную кашу из снега и талой воды.
И тут вся эта странная, внезапная жалость и растерянность мгновенно переплавилась в яростное, бешеное раздражение. Я резко повернулась к Глебу, сжимая стаканчик так, что обжигающий чай едва не пролился на варежку.
— Какого чёрта ты пришёл так рано? — выдохнула я, и голос мой прозвучал сдавленно и зло. — Я же говорила тебе не подходить как минимум час! Ты всё испортил!
Глеб растерянно проморгался. В его тёплых карих глазах, таких простых и понятных, отразилось искреннее, почти детское удивление. Он не ожидал такой реакции.
— Извини, — он беспомощно пожал плечом, сжимая свой стаканчик. — Я думал, тебе некомфортно рядом с ним. Он похож на человека, который задаёт не самые приятные вопросы. К тому же, ты же знаешь, как менты оказывают давление…
Я громко и раздражённо выдохнула и с силой сглотнула вспышку немой агрессии, подступившей к горлу. Поднесла к губам горячий, обжигающий чай с тонной сахара — такой приторный, что аж першило. Сладкое тепло ненадолго разлилось по телу, но согреть изнутри не смогло.
— Я не сказала ему ни слова, — тихо призналась, упрямо глядя куда-то в даль, на ту точку, где скрылась его машина. — Ни единого слова, — повисло молчание, нарушаемое глухим свистом ветра. — Может, поедем в город? — наконец, обернулась к Глебу, стараясь, чтобы голос звучал ровно. — Я нагулялась. И... замёрзла.
Мне отчаянно хотелось убежать. Сменить декорации. Заглушить внутренний диссонанс городским шумом, музыкой в машине, любым звуком, который перекроет эхо его слов и гулкое молчание, которым я на них ответила.
Двигатель старой «Тойоты» работал ровно, печка дула обжигающим воздухом, заполняя салон запахом разогретого пластика. Тихая, меланхоличная музыка из динамиков лишь подчеркивала гнетущее молчание между нами. Глеб расстегнул чёрную куртку, и я краем глаза заметила, как его пальцы нервно теребили тугой ворот синего свитера с оленями, будто ему не хватало воздуха.