Его ледяная ладонь дотронулась до моих трусиков, и я, не целясь, с диким, отчаянным рывком всадила острие ему в лицо.
Я не хотела его смерти. Я хотела, чтобы он предстал перед судом.
Раздался не крик, а скорее хриплый, животный вопль, полный не столько боли, сколько дикого удивления. Монтировка вошла ему прямиком в глаз, разрывая кожу, слизистую и мягкие ткани. Тёмная, почти чёрная в темноте кровь хлынула ручьём, заливая ему щёку, шею, впитываясь в воротник его свитера. Он отшатнулся, схватившись за лицо, из горла вырывались хриплые звуки.
— Сука… Откуда ты взяла эту хрень… — прохрипел он, пытаясь вытащить железный прут. — От меня ещё никто не убегал!
Его голос был булькающим, искажённым. Ему было больно говорить, больно шевелить челюстью.
Не зря Олег настоял на курсах самообороны, — промелькнула бешеная, истерическая мысль. Не зря.
— Приятно быть первой, — мой собственный голос прозвучал на удивление спокойно и холодно, будто это говорил кто-то другой.
Я оттолкнула его, и он, всё ещё держась за торчащую из глаза монтировку, грузно осел на колени. Я поднялась на ноги, сбросила с себя клочья разрезанного комбинезона и накинула его темно-синюю куртку — она была большой, пахла бензином и чужим потом, но это было хоть какое-то укрытие. Подобрала его телефон, луч фонарика дрожал в моей руке.
— Стой! — его крик был полон не только боли, но и какого-то дикого, непонимающего отчаяния. — Откуда ты знаешь? Откуда ты… Ты знаешь, кто он?
Я замерла, но не обернулась. По моему грязному, заплаканному лицу поползла уставшая, надменная улыбка. Он не видел её.
— Ты слишком быстро попался. Он не заигрывает со следствием.
И я пошла прочь, не оглядываясь. Позади раздавались лишь его хриплые, прерывисты вздохи и неуклюжие, спотыкающиеся шаги — он пополз к своей машине.
Память возвращалась обрывками. Я то приходила в себя, то проваливалась в забытьё, пока он возился вокруг. Я слышала, как он включил мой телефон, его тяжёлое дыхание в микрофон, этот жуткий, слащавый вопрос Одинцову...
«Как думаешь, майор, ей подойдёт этот цвет?»
Он играл. И я стала его куклой. Но куклы, как оказалось, тоже могут кусаться.
На ходу судорожно пыталась разблокировать его телефон, тыча в экран закоченевшими пальцами. Пароль. Конечно, пароль. Я выругалась сквозь стиснутые зубы и, зажав бесполезный кусок пластика в онемевшей руке, побрела дальше.
Холод был уже не просто дискомфортом. Он был всепоглощающей, живой субстанцией, впивающейся в плоть тысячами ледяных игл. Руки и ноги стали чужими, деревянными, пальцы не слушались. Низ живота ныл тупой, знакомой болью — но это была не менструация. Не та боль. Это было что-то другое, что пульсировало внутри, напоминая о случившемся. Тело ломило, как при сильнейшей температуре, и я уже не могла отделить одну боль от другой. Всё сплелось в один сплошной, оглушающий кокон.
И вдруг — сквозь чёрные скелеты деревьев — мелькнул свет. Синий. Красный. Ритмичный, гипнотизирующий. Полиция.
Не знаю, откуда взялись силы. Я попыталась ускорить шаг, спотыкаясь о корни, отталкивая колючие ветки, которые царапали лицо и руки, будто пытаясь удержать меня в этом аду. Ещё немного. Ещё несколько шагов. Дыхание сбилось, в горле першило так, что каждый вдох был похож на стекло.
Я раздвинула последнюю завесу из колючего кустарника и вывалилась на обочину.
Свет фар ослепил. Я замерла, пытаясь отдышаться, и столкнулась с десятком взглядов.
Я ждала шока. Криков. Может, даже оружия на изготовку. Ведь я выглядела как призрак из самого кошмарного сна: размазанная тушь, слёзы, грязь, синяки. Кровь, стекающая по ногам из-под слишком короткой, чужой куртки. Кружевное бельё, бессмысленное и постыдное на этом холодном ветру. Но на их лицах не было ничего. Ничего, кроме усталой профессиональной собранности. Двое парней в форме даже не перестали курить, лишь лениво проводили меня взглядом.
— Товарищ майор! — крикнул кто-то.
И вот они уже бегут ко мне — люди из СК, фельдшеры с одеялом и медикаментами.
— Твою мать… — прошептала рыжая девушка, замирая в нескольких шагах от меня, в её глазах читался не ужас, а какая-то острая, сосредоточенная жалость.