Глеб рванул вперёд, но его остановила пожилая фельдшер.
— Анфиса! — его голос сорвался на крик. — Боже, я так рад, что ты…
Я его не слышала. Не слышала никого. Весь мир сузился до одной точки.
Он шёл ко мне не бегом, а быстрыми, чёткими шагами, рассекая толпу. На ходу молча прижал звонивший телефон к уху. Его лицо было бледным, строгим, в глазах — не облегчение, а какая-то тёмная, жгучая ярость. Но не на меня.
И в этот момент всё — боль, холод, унижение — отступило. Остался только он. И тихий, безумный щелчок в голове: я жива. Он здесь. Всё кончено.
Глава 25
Я не поверил своим глазам.
Она стояла там, на краю света, отбрасываемая в багровых вспышках мигалок, пока в моей трубке голос докладывал: «Задержали. Пытался завести машину и уйти, но не успел. Жив, конвоируем».
Доклад давно закончился, но я не мог пошевелиться. Рука с телефоном, прижатым к уху, затекла, но мозг отказывался отдавать команды. Десять шагов. Между нами было всего десять шагов, заполненных ледяным воздухом, гулом моторов и её тихим, едва слышным прерывистым дыханием.
Глеб что-то кричал ей, метался, но она не слышала. Она смотрела на меня. Только на меня.
Внутри бушевало что-то чёрное и горячее. Слепая ярость на того ублюдка, который посмел к ней прикоснуться. Гнетущая, тошнотворная жалость, когда взгляд скользнул по алой крови, стекающей по её бледным ногам. И дикое, всепоглощающее смятение — потому что я стоял и не мог сделать ни шага.
Это я был виноват в том, что не поймал этого психопата до того, как он напал на Анфису.
Её лицо было маской смертельной усталости. Но в глазах — в этих огромных, синих, затуманенных глазах — бушевала целая вселенная из боли, страха и чего-то ещё, чего я не мог расшифровать. Но она была жива. Слава богу, жива.
Время остановилось. Мы просто смотрели друг на друга, пока фельдшер не накинула на её плечи одеяло с подогревом и сунула в руки бутылку с водой. Ей что-то говорили, задавали вопросы, но её взгляд не отрывался от меня.
О чём ты думаешь? Я бы отдал всё, чтобы услышать ответ.
— Анфиса! Анфиса, прости меня! — голос Глеба прорвался сквозь шум, жалкий и надтреснутый.
Она даже не вздрогнула.
— Анфиса! Ты не так всё поняла! Я прошу тебя, прошу…
И тогда она медленно, очень медленно перевела на него взгляд. Пустой, ледяной, без единой искорки.
— Не говори со мной, — её голос был низким, хриплым, будто пропущенным через битое стекло. — Я не хочу тебя видеть.
Я встретился взглядом со Златой. В её умных, наблюдательных глазах читалось то же недоумение, что и во мне. Мои догадки подтвердились. Ростовецкая села в ту машину не просто так. Не из-за глупости. Между ними что-то произошло. Что-то, что заставило её бежать от одного монстра прямиком в лапы к другому.
— Не хило он её… — пробормотал Дорофеев, закуривая. Дым тут же разнесло ледяным ветром. — Это че получается… первая выжившая жертва арийского маньяка…
Ему никто не ответил. В этот момент в кустах зашуршало, и на проезжую часть в наручниках вывели того ублюдка. Видок у него был под стать его деяниям — лицо залито кровью, а из глазницы торчала монтировка, будто какой-то инопланетный щупалец. Дорофеев, увидев это, присвистнул от неподдельного удивления.
— А я давно говорил, что эта девчонка не промах, — бросил старший оперуполномоченный, читая мои мысли.
Их взгляды встретились. Масленников смотрел одним глазом на Ростовецкую понуро и даже растерянно, будто не он несколько минут назад пытался её уничтожить. А Анфиса… Она взглянула на него с таким леденящим омерзением и чистой, неразбавленной ненавистью, что мне стало не по себе. Даже сейчас, полуголая, замерзшая, истекающая кровью, она была сильнее его. Её васильковые глаза, которые должны излучать наивность и доброту, прожигали его насквозь, и в них не было ничего ангельского — только адская, выстраданная твердость.
— Не он это, — лениво, со скучающим видом, бросила Злата, изучая задержанного, как биолог — редкий и неприятный экземпляр жука. — Слишком хиленький какой-то. Истеричный. Нервный. Последняя жертва — его рук дело, да. Но он — неумелый подражатель. Мелкий падальщик, который захотел погреться в лучах чужой славы, — она презрительно сморщила нос. — Настоящий арийский маньяк не стал бы играть с нами в такие детские игры. Он не оставляет свидетелей и не записывает провокационные видео. Он — тень. А этот… — она кивнула в сторону Масленникова, которого уже грузили в машину, — это просто щенок, который захотел почувствовать себя большим и страшным волком. Помяните мои слова.