— Везите его в больницу. Окажут первую помощь и сразу в отдел, — бросил я через плечо оперативникам, уже разворачиваясь к карете скорой.
Анфису уже усаживали внутрь. Ноги сами понесли меня к ней.
— Марк! — позади прозвучал резкий голос Златы.
Я остановился, обернулся. В её глазах — немой укор и вопросительное недоумение.
— Нам нужно в управление, — она произнесла это чётко, с лёгким вызовом, вперив в меня напряжённый взгляд.
— Езжайте без меня. Готовьтесь к приезду обвиняемого, — парировал я ровным, непробиваемым тоном и, повернувшись к ней спиной, сделал последние шаги к машине скорой.
Анфису уже посадили на каталку, но она отказалась лечь. Фельдшер измеряла давление и предлагала ей таблетки. Я шагнул в салон.
— Я поеду с вами, — заявил твёрдо, скользнув взглядом по пожилому фельдшеру.
Та молча кивнула, собрала аппаратуру и вышла, притворив за нами дверь. Гулкий стук отрезал нас от внешнего мира.
Незнакомый, тихий стыд сдавил горло, но вопрос вырвался сам:
— Ты как?
Анфиса подняла на меня взгляд. Мокрые ресницы слиплись, под глазами — синяки от усталости и слёз. Всего пару часов назад эти пышные ресницы, едва достающие до бровей, были покрыты завораживающим инеем.
Она слабо, беззвучно усмехнулась.
— Вы поехали со мной, чтобы взять показания для дела?
Её колючий, испытующий взгляд кольнул больнее любого ножа. Неужели она и правда так обо мне думала?
— Ты ошибаешься, если считаешь меня грубым солдафоном, который не умеет сочувствовать.
Она снова горько улыбнулась, уставившись в пустоту между медицинскими приборами. Мы сидели друг напротив друга в гулкой тишине: она на каталке, а я напротив на кожаном сидении, предназначенном для фельдшера. Наши колени едва соприкасались.
— Куда меня везут? — её голос был тихим, осипшим.
— В больницу на Тимирязева. Тебя должны осмотреть и зафиксировать факт преступления.
Она вдруг посмотрела на меня прямо, почти вызывающе.
— Он меня не насиловал. Не успел.
Горькая складка тронула её губы, и она отвела взгляд, заправляя дрожащей рукой светлую прядь волос за ухо. Я промолчал, хотя вопросы жгли изнутри. Откуда была кровь на внутренней стороне бедер? Откуда эти ссадины на бледной коже, эти синяки на запястьях, следы его мерзких рук на шее… Но спрашивать было нельзя. Мы были не настолько близки.
Наши колени всё же соприкоснулись. Я нервно сглотнул. Она продолжала мелко дрожать, сжимая в белых пальцах края алюминиевого одеяла. Но на её лице не было страха. Была лишь всепоглощающая, вымотавшая до дна усталость.
Я не заметил, как начал просто смотреть на неё. На это удивительное, искажённое страданием, но всё ещё прекрасное лицо. Она поймала мой взгляд. И в её глазах — васильковых, бездонных — я прочёл невысказанную мольбу. Не о помощи. О защите. О покое.
И тогда я, сам от себя не ожидая, накрыл своей ладонью её ледяную, дрожащую руку. Молча. Просто чтобы Анфиса почувствовала: она не одна.
Она взглянула на меня, и в её глазах, полных слёз, проступила та самая испуганная девочка, которую всю жизнь никто не защищал. Губы её задрожали. И вдруг она приподнялась с каталки, наклонилась вперёд и обняла меня.
Поначалу я окаменел. Затем обнял её в ответ. Мои ладони легли на её хрупкие, острые лопатки. Она пахла холодом, снегом и чем-то горьким — горем, которое въелось в кожу.
Она испустила тяжёлый, сдавленный вздох, будто наконец позволила себе выдохнуть. Её пальцы жадно впились в ткань моего пальто.
И в тот миг что-то ледяное и мёртвое внутри меня треснуло. Тысячи эмоций — от растерянности до какой-то дикой, незнакомой забытой нежности — смешались в груди.