Я потерял счёт времени. Мы просто сидели так, пока машина не затормозила у больницы. Резкий стук колёс о стыки плитки отозвался внутри меня, возвращая в реальность.
Отодвинулись друг от друга одновременно, резко, будто ничего и не было. На её щеках блестели свежие следы слёз, но она тут же отвернулась, смахнув их тыльной стороной ладони с грубым, почти злым движением. И в ту же секунду на меня накатило давящее, физическое одиночество. Холоднее, чем зимний ветер за стеклом.
Но, прежде чем я успел что-то понять или сказать, она снова бросилась ко мне. Уже не осторожно, а с отчаянной, обречённой силой, впиваясь пальцами в мою спину, прижимаясь всем телом, будто пытаясь вобрать в себя всё тепло, которого её лишали годами.
И тогда её тихие, сдержанные всхлипы переросли в настоящие рыдания. Глухие, разрывающие изнутри. Её грудь и спина судорожно сотрясались, а из горла вырывались хриплые, надсадные звуки, которые она безуспешно пыталась задавить в моём плече. Это были слёзы не от боли в теле, а от чего-то гораздо более старого и глубокого. От всей накопленной боли, предательства, страха и, возможно, от дикой, невероятной радости просто быть живой.
Я снова обнял её, уже не думая ни о протоколах, ни о деле. Просто держал. Одной рукой прижимая её голову к своему плечу, другой гладя её вздрагивающую спину через тонкое одеяло. Говорить что-то было бессмысленно. Слова были бы лишними в этом горе, которое, наконец, вырвалось наружу.
Телефон несколько раз вибрировал в кармане брюк, но я не обращал на него внимания. Смарт-часы на запястье отреагировали на эти объятия быстрее меня самого, оповещая о высоком пульсе. Я пару раз тряхнул ладонью, и вибрация прекратилась.
Она плакала до тех пор, пока её дыхание не стало ровнее, а тело обмякло от изнеможения. И когда задние дверцы распахнулись, открывая яркий свет больничного подъезда и озабоченные лица медиков, она уже просто лежала у меня на груди, тихая и обессиленная, с влажным от слёз пятном на моём пальто.
Мы снова разъединились. Медсёстры помогли ей выйти из кареты на кресло-каталку. Она не смотрела на меня, лишь молча уставилась опустошёнными глазами куда-то вперед. Но её рука, прежде чем её укрыли одеялом, на секунду сжала мою — быстро, почти неосязаемо. Спасибо. Или не отпускай.
Я вышел на холодный воздух и глубоко вдохнул, пытаясь прогнать комок, застрявший в горле. В кармане завибрировал телефон. Наверняка Злата. Но я его не услышал. В ушах ещё стояло эхо её тихих, прерывистых рыданий.
Анфису увезли в больничный коридор на кресле-каталке. Но в последний момент, прежде чем скрыться за углом, она обернулась. Её взгляд — не умоляющий, а просто… просящий. Останься. Будь рядом. Я не кивнул, не сделал ни одного жеста, но, держу пари, мои глаза выдали всё. Я и не собирался уезжать отсюда ближайшие пару часов.
Сбросив пять уведомлений о вызовах Золотаревой, я набрал Краснова.
— Матвей, будь другом. Нужно срочно заехать в любой магазин одежды и купить Ростовецкой теплую кофту, зимние лосины и куртку, — сообщил я, взглянув на смарт-часы на запястье. — Деньги скину. И пригони мою служебную машину к больнице на Тимирязева. Жду.
Достал сигарету, зажал ее меж зубов и обнаружил, как из больницы вышла второй фельдшер, которая сопроводила Анфису до приемного покоя.
— Товарищ следователь, — осторожно обратилась она, подойдя ко мне.
Я застыл с немым вопросом во взгляде, вытащив не подожженную сигарету изо рта.
— Я слышала, что Ростовецкая не хочет госпитализироваться. У нее обильное маточное кровотечение, я бы на ее месте легла. Она может потерять много крови. Не знаю, есть ли у нее родственники, но думаю, что им стоит знать. Может, они как-то повлияют на ее решение.
— Спасибо, что сообщили, — коротко ответил я и благодарно кивнул.
Фельдшер, спрятав руки в карманы синего жилета, пошла в сторону кареты скорой помощи.
Такой матери, как у Ростовецкой, точно звонить не было смысла. Она нагонит еще больше жути, отчего Анфиса сбежит еще быстрее.
Только закурил, чтобы перевести дух, как к подъезду больницы подъехали два автомобиля со знакомым спецокрасом. Из первого грубо выволокли Масленникова. Он ныл, как побитый щенок, сползая по плечу конвоира. Наверняка, пробитый глаз доставлял ему немало боли, но его ни в коем случае никто не жалел. Из второй машины, цокая каблуками по обледеневшему асфальту, вышла Злата.