Мы молча вошли в лифт. Кабина была тесной, пахла озоном и стерильной чистотой, но, когда двери с лёгким шипением закрылись, пространство наполнилось им. Его запахом.
Это был не просто аромат. Это было ощущение. Густой, бархатистый, с лёгкой терпкостью — словно кто-то раздавил в ладонях спелый гранат. Сладковатая, почти винная насыщенность мякоти, чуть горьковатая нотка кожуры и что-то тёплое, древесное, глубокое.
Этот запах обволакивал, входил в лёгкие с каждым вдохом, смешиваясь с холодным больничным воздухом. Он был на удивление живым и тёплым для человека с таким ледяным безжалостным взглядом.
Наши плечи ненароком соприкоснулись. Пальцы, сжимающие справки, моментально вспотели. Повисла напряжённая тишина, которую нарушало лишь навязчивое мигание лампочки и сердцебиение в ушах.
Я не знала, как описать это чувство. Безопасность и спокойствие рядом с ним — и одновременно острое, зудящее смущение, усиленное этим пьянящим, почти интимным ароматом, который принадлежал ему. Он пах не одеколоном. Он пах… собой. И в этом была какая-то обманчивая, сбивающая с толку простота.
Думаю, ему тоже было неловко после тех объятий в карете скорой помощи. Я и не думала, что он ответит на них. И уж тем более не ожидала, что он купит мне одежду, выбрав её с такой… точностью.
Непробиваемая ледяная стена дала первую глубокую трещину. Человек в погонах перестал быть безликим холодным «следователем». Он стал… Марком. Мужчиной, чьё молчаливое присутствие грело сильнее любой куртки.
Двери лифта с глухим стуком открылись, впуская шум и запахи больничного коридора. Он пропустил меня вперёд, и гранатовый шлейф на мгновение остался позади, оставив лишь лёгкое, сладкое послевкусие в воздухе.
— Почему ты не осталась в больнице? — его вопрос прозвучал неожиданно тихо, пока мы шли по бесконечному коридору к отделению хирургии. Наши шаги отдавались эхом по пустынным стенам, а его плечо иногда почти касалось моего.
— Мне дали таблетки для первой помощи, прописали лечение, — ответила я, ощутив, как легкий румянец залил щеки. — Завтра схожу в аптеку и всё куплю. Не вижу серьезных причин, чтобы оставаться в этих мрачных стенах.
Он на секунду замедлил шаг, его взгляд стал пристальным, изучающим.
— Не боишься оставаться одна после такого? — спросил Одинцов, уже открывая передо мной тяжелую дверь в хирургическое отделение.
Я переступила порог, обернулась к нему и натянуто улыбнулась, делая легкий, почти небрежный жест плечом.
— Мне не привыкать.
Его взгляд встретился с моим, и в глубине его серых глаз что-то дрогнуло — быстрая, как вспышка, тень. Не то удивление, не то… что-то похожее на боль. Словно мои слова причинили ему физическую неприятность. Неужели я сказала что-то глупое?
— Вы за заключением о телесных повреждениях? — чей-то уверенный бас разрезал напряженную тишину.
К нам по коридору шел хирург, тот самый, с усталыми глазами. В его руке был листок.
— А я как раз несу его вам. Выздоравливайте, — он протянул документ Марку.
— Благодарю, — майор взял заключение, его пальцы едва коснулись бумаги.
— Спасибо, — коротко бросила я, уже разворачиваясь к лифту.
И снова эта кабина. Снова тесное пространство, наполненное его густым, бархатистым запахом спелого граната. В нем была эта гранатовая сладость с горчинкой — опасная и манящая. Я затаила дыхание, когда двери с лёгким скрежетом закрылись, снова запирая нас вместе. Наше отражение в полированных стенах было смутным, размытым — два силуэта, разделённые сантиметрами и целой вселенной невысказанного. Я чувствовала тепло его руки рядом со своей и почти не дышала.
Я резко отвела взгляд в сторону, уставившись на мигающую цифру два над дверьми.
Что за бред! — мысленно выругалась, вжимаясь в холодную стену лифта. Меня чуть не убили, я вся в синяках и крови, а я думаю о... о том, как он пахнет? О том, как его руки легли на мою спину? Лучше бы думала о том, почему истекаю кровью, когда изнасилования не было…
Это было так глупо, так неправильно и неуместно, что аж затошнило. Я с силой сжала кулаки, и ногти вонзились в ладони. Острая боль должна была вернуть в реальность.