Она рванула по коридору, и машина заработала. Ко мне уже бежали санитары.
Я обернулся к выходу, где осталась Анфиса. Всё внутри сжалось в один тугой, болезненный комок. Главное — успеть.
Каталку с Анфисой увезли в процедурный кабинет под возмущённые взгляды алкашей с дешевым перегаром и недовольное бормотание женщины с желтоватым оттенком кожи. Я почувствовал знакомую вибрацию в кармане. Золотарева. Раздражённо сбросил. Подошёл к двери, за которой жизнь Ростовецкой теперь висела на волоске. Кровь у нее взяли быстро, затем сразу же покатили к кабинету УЗИ. Я пошел за ними, и тогда вновь ощутил вибрацию смартфона. На экране высветился номер полковника Шмелева.
— Блять… — выругался я, взглянув на потолок. А затем ответил на звонок, уже заранее предвкушая каким он будет.
— Одинцов, твою мать! — его рёв в трубке едва не оглушил меня. На фоне слышались голоса спецгруппы, звон ключей и гулкое эхо коридоров СК. — Какого хера я тебя здесь не наблюдаю?! Где тебя черти носят?! Время одиннадцатый час, мы ждём тебя в управлении! Преступника привезли час назад! Немедленно явись в свой кабинет!
Я сглотнул ком ярости, подступивший к горлу, и ругательства, висящие на кончике языка.
— Так точно.
Сбросил. Рука дрожала от бессильной злости. Подошёл к посту медсестёр.
— Будьте любезны, бумажку с ручкой, — выдавил вежливо, а сам ощущал, как во мне была натянута каждая струна.
Улыбчивая медсестра тут же протянула листок с рекламой сосудосуживающих капель.
Я быстро написал ФИО Ростовецкой и дату рождения, чтобы ее не оформили как бомжа с улицы. Рядом — свой номер и приписку: «майор Одинцов».
— Как только она придёт в себя, пожалуйста, позвоните на этот номер.
Протянул листок. Девушка кивнула с пониманием, которого так не хватало в этих стенах.
Я пролетел мимо коридора с его воющими, пьяными и окровавлеными обитателями, выскочил на холодный воздух и рухнул в кресло водителя. Устало выдохнул, запустил двигатель и, не сдерживаясь, ударил кулаком по рулю. Резкий гудок эхом отозвался в ночи, заставив вздрогнуть пару санитаров, курящих за углом.
Какого чёрта? Какого, блять, чёрта я так переживаю за потерпевшую?
Дорога до управления прошла в слепой ярости и гуле мотора. Я не помнил ни одного светофора, ни одного поворота. Перед глазами было лишь её бледное лицо на холодной каталке.
Глава 28
Сознание возвращалось обрывками, кусками разорванной плёнки, тонувшей в чёрной, вязкой пустоте.
Первое, что ощутила — тепло. Твёрдое, уверенное. Оно обнимало меня, поднимало, и я качалась на руках, как на волнах. Голова запрокинулась, и сквозь слипающиеся ресницы я увидела его профиль — напряжённый, с резко очерченной линией скул и плотно сжатыми губами. Мое спасение пахло знакомым спелым гранатом — сладковато-терпким, густым. Этот запах был якорем. Пока я могла чувствовать его — чёрная вода не затягивала меня обратно полностью.
А потом — ослепительный, режущий свет. Флюоресцентные лампы приёмного покоя вонзились в сетчатку, даже сквозь закрытые веки. Я застонала, пытаясь отвернуться, но не могла пошевелиться.
Звуки. Гулкие шаги по плитке. Громкий, сердитый голос. Он звучал как металл. Затем — суета, торопливые шаги вокруг.
Запахи. Резкий, обжигающий нос спирт. Что-то холодное настойчиво протёрло кожу на руке. Острый, короткий укол в вену. Я дёрнулась, но чьи-то руки мягко, но настойчиво придержали мою руку.
Я пыталась что-то сказать, спросить, но из горла вырывался только хрип. Моё тело было чужим, непослушным, тяжёлым грузом.
Я проваливалась обратно в темноту, но теперь уже не одна. На краю сознания, как заветный талисман, оставался спелый гранат. И твёрдая уверенность, что пока он рядом — всё будет хорошо.
***
Не знаю, сколько прошло времени. Я пришла в себя на мягкой подушке, вся в липком, холодном поту, накрытая невыносимо тяжёлым больничным одеялом. От него исходил жар, будто лежала на раскалённой сковороде. Я зашуршала, пытаясь сбросить его, но тело не слушалось, было ватным и чужим. Голова гудела, как чугунный котёл, мысли плыли в густом, вязком тумане.
Поблизости зашуршал целлофановый пакет, и раздался тихий, сиплый шёпот: