— Такое бывает, когда спишь с мужиками, — философски заметила женщина с химзавивкой, отхлебнув чай.
— Мне очень жаль, если беременность была запланированной и долгожданной. Ты молодая, быстро восстановишься и забеременеешь снова, — добродушно сказала врач. — Но переливание откладывать не стоит. Если ты согласна, медсестры принесут согласие, и тебе останется только подписать его.
— Нет, я ничего не буду… переливать! — растерянно пробормотала я, наворачивая круги по палате. — Мне уже лучше…
— Как хочешь. Пару дней понаблюдаем за твоим состоянием. А там посмотрим. Кстати… Приходил твой молодой муж, — поделилась Наталья Юрьевна, вскинув взгляд на прикроватную тумбу. — Он же работает в следственном комитете? Спрашивал о твоём состоянии, детально всё узнавал о выкидыше. Такой заботливый. Цветочки тебе принёс.
Я даже не заметила букет светло-розовых кустовых роз на прикроватной тумбе. Они стояли в белом ведре с коряво нарисованными красными цифрами — похоже, оно было собственностью больницы. Розы моего любимого оттенка… Это был стиль Олега. Но… он не работает в СК.
Ужас, смятение и растерянность сковали меня.
— Ростовецкая? Тебя к телефону. Подойти на пост! — крикнула медсестра из коридора.
Я зашуршала бахилами к стойке. Мне сунули в руки старый стационарный телефон.
— Ростовецкая, ты охренела?! — оглушил голос Кристины. — До Кремля легче дозвониться, чем до тебя! Пришлось звонить Ермакову!
Я нервно сглотнула.
— Он рассказал тебе всё?
— Конечно, нет. Этот идиот дал мне номер того симпатичного следователя. Сначала я не поняла почему, а потом — охренеть, как поняла! Он всё рассказал! Подруга, ты как?
Родной голос вызвал бурю эмоций, и слёзы навернулись на глаза.
— Крис, я… это был выкидыш.
— О, боже! Этот ублюдок Ермаков виноват во всём! Он мне никогда не нравился! Я ему устрою…
— Нет, — резко перебила я. — Не нужно. Я бы всё равно сделала аборт.
В трубке повисло ошеломлённое молчание.
— Эм… не поняла? Олег так хотел ребёнка!
— Я не хочу сейчас это обсуждать, — устало выдохнула. — Ты можешь привезти мне телефон с симкой? Мой сейчас в СК, и Одинцов намекнул, что больше я его не увижу.
— К-конечно, Фис, без проблем. Может, что-то ещё? Апельсинки, одежду, полотенца?
— Да, супер. И еще… купи, пожалуйста, гранатовый сок, — неуверенно изрекла я, сама от себя не ожидая.
— Гранатовый? Это что-то новое, — ухмыльнулась подруга. — Хорошо, не переживай, все доставлю в лучшем виде.
— Спасибо тебе.
— Шутишь? Выздоравливай, Фис!
Едва я положила трубку, медсестра протянула мне запечатанный конверт без марок и обратного адреса.
— Вчера вам просили передать.
Я вопросительно подняла бровь, взяла конверт и, отвернувшись от поста, вскрыла его. Сердце ёкнуло в предвкушении — вдруг он был от Марка? Но едва я увидела знакомый, выгравированный и дотошный почерк, на грудь рухнула тяжёлая, монолитная плита. Я забыла, как дышать.
«Солнце моё, я в курсе, что у тебя случилось. Очень переживаю. Ты знаешь, как я хотел этого ребенка… К Глебу больше не подходи. Как вернусь, я ему кабину снесу. Любовь моя, прошу тебя, уговори Одинцова убрать круглосуточную слежку за твоей съемной квартирой. Я так хочу тебя увидеть… С любовью, муж.
P.S.: мне не нравится, что в последнее время он постоянно возле тебя…»
От этих, казалось бы, тёплых слов веяло ледяным холодом. Меня затрясло. Я скомкала письмо, сунула обратно в конверт и, не глядя на соседок, легла на свою койку, свернувшись калачиком.
Через пару часов санитарка принесла пакет от Кристины. Саму подругу не впустили, ссылаясь на часы посещения. Внутри было всё, как я и просила: свежее нижнее бельё, средства гигиены, шелковый розовый халат с нежными рюшами (чисто в стиле Крис), полотенца, немного еды и её старый айфон в родной коробке. Я включила его — на экране сразу высветились сохранённые контакты: «Крис» и «симпатичный следак». Я улыбнулась тому, как она подписала майора, выдохнула с лёгким облегчением, поставила телефон на зарядку и направилась в душ.
Я стояла под почти обжигающе горячей водой минут двадцать, может, больше. Пар сгущался в душевой, заволакивая стёкла и зеркало плотной, молочной пеленой. Вода смывала с кожи больничную липкость, запахи лекарств и чужого пота, но не могла смыть тяжёлый осадок внутри.