Из головы не выходило письмо Олега. Каждое слово отдавалось ледяным эхом.
«Солнце моё, я в курсе, что у тебя случилось...»
Как? Как он мог узнать? Я была без сознания, Марк меня привез в больницу, данные строго конфиденциальны... Разве что...
«Уговори Одинцова убрать круглосуточную слежку...»
Значит, он был где-то рядом. Он следил. Он знал каждое моё движение. Но… как?
Я прислонилась лбом к прохладной кафельной плитке, позволив воде бить по спине. Горячие струи смешивались с солёными слезами, которые я наконец разрешила себе пролить.
Мне нельзя доверять даже самой себе...
Кто-то постучал в дверь. Наверняка, чтобы спросить все ли у меня в порядке и почему я так долго. Нет, у меня далеко не все в порядке.
Я выключила воду и завернулась в мягкое полотенце. Пар медленно рассеивался, обнажая моё отражение в запотевшем зеркале — бледное, с красными глазами, но чистое. Чистое снаружи. Внутри же я чувствовала себя такой же грязной и преданной, как и до душа.
Мысль, которая посетила в тот момент, заставила поежиться, но не от холода. Олег как-то связан со следственным комитетом.
Едва я дотронулась до ручки двери, как мир вокруг пошатнулся, и в следующее мгновение мой затылок болезненно соприкоснулся с кафелем.
Я вновь погрузилась во тьму.
Глава 29
Дверь в палату открылась с тихим щелчком. Я замер на пороге, впуская в лёгкие спёртый воздух, пахнущий болезнью и антисептиком. В руке — чёрт бы побрал эту дурацкую корзину. Большая, нелепо тяжёлая, набитая идеальными, бездушными фруктами, будто отобранными с музейной витрины: румяные красные яблоки с глянцевым блеском, гроздья винограда с сизым налётом, сладкие беби-мандаринки, розовый помело, спелые груши и несколько гранатов, тёмно-бордовых, как запёкшаяся кровь. Жест деловой, дорогой, но абсолютно лишённый намёка на личное. Как визит начальника к раненому подчинённому.
Как только медсестра позвонила мне и сообщила, что Анфиса пришла в себя во второй раз, я разобрал несколько мелких дел и на следующий день нашел время, чтобы навестить ее.
Сделал шаг внутрь. Пространство стало тесным, давящим. Шаги по линолеуму отдавались гулко, как на плацу. Почувствовал себя манекеном — нелепым и скованным. Куда деть руки? Куда деть этот фруктовый мавзолей?
— Сынок, мы выйдем, — вдруг неожиданно раздался голос старушки на койке слева. Даже не заметил, что в палате был кто-то еще. — Ленка, пойдем. Не будем мешать молодым.
Она махнула рукой женщине средних лет, которая сидела на кровати справа от Ростовецкой. Я терпеливо дождался, пока бабушка доковыляет до выхода. Женщина встретила ее у двери и недоуменно прошептала:
— Сюда разве пускают мужчин?.. Я слышала, что заведующая страшно ругается, когда…
Я должен был ее увидеть. Любой ценой.
Бросил взгляд на тумбочку. Увидел увядающие розы в потрёпанном ведре. Олег? Сжал зубы. Он находился хрен знает где, но цветы прислал. Заботливый муж.
Поставил корзину рядом, движением резким, почти отрывистым. Пусть хоть корзина с фруктами выглядит достойно. Не то что эти жалкие, потрепанные цветы.
И только тогда позволил себе взглянуть на неё. Впился взглядом в потолок, будто делая оценку обстановки. Любой следователь поймёт — это профессиональная привычка. Осмотреть место, прежде чем смотреть на человека. Осмотреть, а не пялиться.
Она лежала неподвижно. Бледная. Хрупкая. Как фарфоровая кукла, которую кто-то бросил на эту казённую койку. Губы потрескались, местами вырисовывались небольшие кровавые следы от нервных покусываний. Светлые волосы, которые всегда аккуратно уложены, в тот день были не первой свежести и безобразно разбросаны на подушке. Под глазами болезненная синева, взгляд потухший и безликий. Словно она познала все тайны Вселенной и больше не видит смысла в дальнейшей жизни. Зрачки цвета Василька были намертво прикованы к больничному потолку.
На миг я усомнился, а была ли она в сознании?
По специфике работы я видел много трупов. От первых трупных пятен до последних стадий разложения. Но живого мертвеца видел впервые.