Поднимаясь по лестнице, с трудом вспомнил, когда спал последний раз. Едва ли не каждую ночь в ушах стоял навязчивый стук и стоны от соседей за стенкой, снимавших номер для быстрого секса. Посторонние звуки отвлекают от рабочих мыслей. Тем более, когда у тебя у самого нет личной жизни, и женат ты на работе.
Меня встретила растерянная секретарша Власова, теперь, видимо, работающая на Ермакова. Она что-то залепетала, но я, не обращая внимания, толкнул дверь в кабинет. Глеб восседал в кресле босса. Вскочил, как ужаленный, увидев меня.
— Какого?..
— Кофе и чай можно не предлагать. Я ненадолго, — отрезал, плюхнувшись в кресло напротив. Голос звучал ровно, устало-металлически.
Ермаков покраснел, сжал челюсти. Секретарше жестом велел уйти, прикрыв дверь.
— Неплохо устроились на месте друга. Надеетесь, что он не вернется? — с ленивым безразличием спросил я, скользя взглядом по кабинету. Перестановка, новые безделушки. — А вот фотографию его жены так и не убрали.
Кивнул в сторону рамки на столе — тот самый снимок Анфисы, что видел при первом визите. Тогда это казалось началом. Теперь — какой-то далёкой предысторией. Глеб дёрнулся, неуклюже сунул фото в рамке в ящик стола. Я хмыкнул про себя.
— Какого чёрта вам ещё нужно? — выдохнул он, садясь обратно. Поза — натянутая, защитная. — Вы же уже поймали того психопата.
— Что произошло между вами в тот вечер на Байкале? — впился в него взглядом.
Его лицо залилось густой краской.
— То, что произошло — не ваше дело. Это между нами. Личное.
Я усмехнулся коротко и беззвучно.
— Личное. С женой вашего друга.
— А вам-то какое дело? Пришли нотации читать? — он откинулся на спинку кресла и скрестил руки. Вызов, смешанный с неуверенностью.
— Оно было личным, пока на Анфису не напал Масленников. Почему она сбежала от вас?
Он отвел взгляд. В глазах — борьба: выгораживать себя или выдать правду.
— Мы повздорили немного.
— По какому поводу? — уточнил я.
— Я же говорю — это личное! — вспыхнул он снова, но в этой вспышке читался уже не гнев, а паника.
Я медленно, почти театрально, порылся в кейсе, достал тонкий листок — повестку. Положил ему на стол с тихим, но чётким шлепком.
— Анфиса сказала, что ты домогался до неё, — произнёс абсолютно ровным, казённым тоном, поднимаясь. — Жду на допросе для дальнейших разбирательств.
Развернулся и вышел, не дав ему вымолвить ни слова. Лишил себя удовольствия видеть, как с его лица сходит кровь. Закурил, не выходя из здания. В пачке мелькнула последняя сигарета. Чёрт. Надо бы зайти в магазин. Но это была уже единственная простая мысль за тот долгий день.
Телефон завибрировал в кармане как раз, когда я закуривал. Вытащил его, уже выходя на улицу. Экран мгновенно покрылся мокрыми снежинками. Незнакомый номер.
— Да, — буркнул я в трубку. Голос прозвучал хрипло и грубовато.
— Товарищ майор, это Валентина Ивановна, из Самарского интерната. — В трубке послышался взволнованный, сбивчивый шёпот. — Я тут порылась в архиве, почитала документы и медицинские справки Краснова. И вспомнила еще кое-что…
Она зашуршала бумагами. Я замер, прижимая телефон к уху, стараясь заглушить шум дождя.
— Он был единственным со всего интерната, у кого был ночной эн... ну, энурез, — она произнесла это слово тихо, словно стесняясь. — Читаю справки с его диагнозами. Помню, мы ему постоянно клеёнки подкладывали и простыню заставляли менять каждое утро. Это я отчётливо запомнила, если это, конечно, играет роль в вашем расследовании.
Я молчал. Моросящий снег с дождем затекали за воротник.
— Ещё помню, у него постоянные конфликты были с одной девочкой. Она была младше его на пару лет. Была пацанкой и задирой. Димочке постоянно от неё доставалось. Разнимали мы их постоянно, что ни день, то новая драка.
Она снова зашуршала бумагами. Я сжал телефон так, что треснул пластиковый чехол.
— И ещё вот… — её голос стал ещё тише. — Его характеристику несколько месяцев назад забрали, может в июле, точно не припомню. Вроде как ваш сотрудник забрал её, сказал, что для уголовного дела нужна. А вот копию нам так и не занёс.
Я нервно сглотнул, глядя на хмурое, давящее небо. Мокрый снег ледяными иглами впивался в лицо.