Потом фантазии стали смелее. Я уже не просто представлял, как она плачет от боли и унижения. Я представлял, как её крики стихают. Как её идеальное, ангельское тело обмякает у меня в руках. Как я опускаю её на окровавленный снег. А потом… потом я грубо входил в нее снова. Уже с бездыханной. Её неподвижность, её полная беззащитность передо мной казались слаще яростного сопротивления. В этом была окончательная, тотальная власть. Она больше никогда не сможет ударить меня, унизить, назвать Зассыхой. Она навсегда останется здесь, в снегу, моя прекрасная, разбитая кукла.
Я мастурбировал по ночам, закусив рукав, чтобы не издавать звуков, представляя себе её последнюю предсмертную судорогу и застывший взгляд. Летом, когда ее не было, приходил в те места, где она меня избивала, и ложился на траву, представляя, что это снег, и вспоминал каждый удар, каждое унижение, преобразуя их в волны извращённого наслаждения. Боль = Возбуждение. Власть = Наслаждение. Смерть = Совершенство.
Её жизнь ничего не стоила. Но её смерть в моих фантазиях стала самым дорогим, самым сладостным трофеем. И снег был обязательным условием. Без него не было той прекрасной, кристальной чистоты, на фоне которой алая кровь выглядела как единственно изящное украшение.
Глава 31
На следующий день дверь в кабинет полковника Шмелёва открылась с тихим щелчком. Мы вошли — я, Злата, Краснов, Дорофеев и Смирнов, выстроившись почти что в шеренгу. Воздух здесь всегда был другим — густым, пропахшим дорогим табаком, старыми книгами и властью. Сквозь полуприкрытые жалюзи пыльными столбами падал послеполуденный свет, подсвечивая кружащие в воздухе частицы пыли.
Шмелёв сидел за массивным столом, отложив в сторону папку с делом Масленникова. Его лицо расплылось в широкой одобрительной улыбке.
— Ну что, герои, — его бас гулко прокатился по кабинету. — Поздравляю. Маньяка, конечно, не того поймали, но всё равно молодцы. Нашли убийцу трех девушек. Работа чистая.
Он обвёл нас взглядом, но остановился на мне.
— Марк, тебя вызвали из Москвы, чтобы найти арийского маньяка, а ты других находишь! — он по-отечески хрипло рассмеялся, и его нездоровый невус на лице дернулся.
Я почувствовал, как по спине пробежала лёгкая краска смущения. Сдержанно кивнул.
— Спасибо, товарищ полковник. Но в поимке Масленникова не было моей заслуги. Сработала оперативная информация.
Рядом послышался лёгкий, ядовитый вздох. Злата, не меняя выражения лица, произнесла чётко и звонко:
— Как это не было, Марк Александрович? Если бы ты не выстроил такие… доверительные отношения с Ростовецкой… и его другом, Ермаков бы не позвонил тебе в ту самую секунду.
Она сделала акцент на слове «доверительные», и в кабинете повисла тягучая, неловкая пауза. Дорофеев покашлял в кулак, Смирнов потупил взгляд. Все всё поняли.
Я не дрогнул. Не подал виду, что укол достиг цели. Просто медленно перевёл на неё самый холодный, непробиваемый взгляд.
— Именно так, — произнёс абсолютно ровным, казённым тоном. — И потому я хочу выразить особую благодарность нашему криминальному психологу, Злате Анатольевне.
Она чуть приподняла бровь, ожидая подвоха.
— Чей профессиональный опыт я, признаться, необоснованно поставил под сомнение в нашу первую встречу, — сделал небольшую паузу, давая словам вес. — Но именно она, взглянув лишь на место преступления Масленникова, сразу заявила, что это не почерк арийского маньяка, а работа неумелого подражателя. Я был не прав. И публично приношу свои извинения.
В кабинете стало тихо. Шмелёв с одобрением кивнул. Дорофеев перестал кашлять.
Злата выдержала паузу. Потом её губы, накрашенные алой глянцевой помадой, дрогнули и сложились в едва уловимую, торжествующую улыбку. Только уголками.
— Ваши извинения приняты, товарищ майор, — произнесла она сладким, почти бархатным голосом, в котором звенела лёгкая насмешка. — Опыт, как видите, иногда значит намного больше, чем молодой задор.